-- Молчать, сэръ!-- закричалъ Уиллитъ, пробудившись вдругъ отъ своей дремоты и оборачиваясь.
-- Не хочу молчать, батюшка!-- воскликнулъ Джой, ударивъ по столу кулакомъ такъ, что кружки и стаканы зазвенѣли.-- Довольно, что и отъ васъ я терплю такія вещи; а отъ другихъ я ихъ не намѣренъ сносить. Повторяю, мистеръ Коббъ, не говорите со мною.
-- Э, что же ты за птица, Джой,-- сказалъ Коббъ насмѣшливо:-- что съ тобой и говорить нельзя, а?
Джой не отвѣчалъ ли слова, но, значительно покачавъ головою, сѣлъ на прежнее мѣсто, на которомъ и дождался бы спокойно обряда запиранія воротъ, еслибъ Коббъ, подстрекаемый удивленіемъ общества къ дерзости молодого человѣка, не началъ опять разныхъ колкостей, которыхъ ни одно живое созданіе не могло бы вынесть. Вспомнивъ въ эту минуту всѣ обиды и мученья цѣлыхъ годовъ, Джой вскочилъ, опрокинулъ столъ, бросился на своего врага, напалъ на него всѣми силами и пригналъ его, наконецъ, къ кучѣ плевальныхъ ящиковъ, стоявшей въ углу, такъ что мистеръ Коббъ съ страшнымъ громомъ повалился на полъ, гдѣ остался оглушенный и неподвижный. Джой не дожидался отъ окружающихъ поздравленія съ побѣдою, но убѣжалъ къ себѣ въ спальню, и, полагая себя въ осадномъ состояніи, загромоздилъ двери всѣми вещами, какія могъ сдвинуть съ мѣста.
-- Теперь все кончено,-- сказалъ Джой, бросаясь въ постель и отирая потъ съ распаленнаго лица.-- Я зналъ, что когда-нибудь дойдетъ до этого. Мы съ "Майскимъ-Деревомъ" должны разстаться. Теперь я бродяга... она меня возненавидитъ... все пропало!
XXXI.
Джой долго сидѣлъ, раздумывая о своей горькой участи и прислушивался, каждую минуту ожидая услышать шумъ ихъ шаговъ но лѣстницѣ или голосъ отца, требующаго немедленной покорности и сдачи. Но ни голосовъ, ни шаговъ не было слышно, и хотя глухой отголосокъ какъ будто отворяемыхъ и затворяемыхъ дверей при входѣ и выходѣ людей отъ времени до времени доносился по длиннымъ коридорамъ до его отдаленнаго убѣжища, но никакой близкій звукъ не нарушалъ тишины его комнаты, которая отъ этого отдаленнаго шума казалась еще тише и была мрачна и угрюма, какъ скитъ пустынника.
Становилось все темнѣе и темнѣе. Старинныя вещи этой комнаты, служившей родомъ богадѣльни для всей инвалидной утвари "Майскаго-Дерева", принимали неясные и призрачные очерки; стулья и столы, днемъ казавшіеся еще сносными калѣками, получали двусмысленную, загадочную наружность; старыя отставныя ширмы изъ полинялаго сафьяна съ позолотою по краямъ, которыя въ былое время много разъ не пропускали холодный воздухъ и много довольныхъ, свѣжихъ лицъ видали подъ своею защитою, мрачно смотрѣли на него изъ опредѣленнаго для нихъ угла, будто тощее, угрюмое привидѣніе, ожидающее только вопроса, чтобъ заговорить. Портретъ, висѣвшій противъ окошка -- уродливый старый сѣроглазый генералъ въ овальной рамкѣ, казалось, морщился и кивалъ, когда смерклось, и, наконецъ, когда потухъ послѣдній слабый лучъ дня, пресерьезно закрылъ глаза и крѣпко заснулъ. Вокругъ царствовала такая тишина и таинственность, что Джой не миновалъ послѣдовать его примѣру; онъ также погрузился въ дре.моту и мечталъ о Долли до тѣхъ поръ, пока на Чигуэльской башнѣ пробило два часа.
Все еще никто не приходилъ. Отдаленный шумъ въ домѣ замолкъ, и внѣ дома было также все тихо; развѣ иногда собака громко лаяла, да ночной вѣтеръ колебалъ вѣтки деревьевъ. Джой грустно смотрѣлъ въ окно на всѣ столь коротко знакомые предметы, дремавшіе въ слабомъ сіяніи мѣсяца; тамъ опять возвращался на постель и раздумывалъ о вчерашнемъ возмущеніи, пока отъ долгаго раздумья ему показалось, что это случилось мѣсяцъ назадъ. Такимъ образомъ, въ грезахъ, думахъ и посматриваньи въ окно протекла ночь; старыя ширмы и сосѣдніе столы и стулья начали являться въ своихъ обыкновенныхъ очертаніяхъ; сѣроглазый генералъ, казалось, сталъ моргать, зѣвать и потягиваться; наконецъ, проснулся совершенно и непріятно, безжизненно глядѣлъ въ туманномъ утреннемъ свѣтѣ.
Солнце уже проглянуло изъ за вершины лѣса и разсѣкало вьющійся туманъ свѣтлыми золотыми полосами, когда Джой спустилъ за окно свой узелокъ и неизмѣнную трость, а вслѣдъ за ними полѣзъ и самъ.