-- Можетъ ли это быть?-- сказалъ упорный слесарь.
-- Да; и смерти насильственной!
-- Отъ чьей же руки?
-- Отъ моей,-- отвѣчалъ путешественникъ, пришпорилъ лошадь и поѣхалъ сначала легкою рысцою, разбрызгивая грязь на обѣ стороны, потомъ скорѣе, скорѣе, и звукъ отъ копытъ коня его замеръ въ отдаленіи. Тогда онъ опять началъ тотъ же бѣшеный галопъ, въ какомъ налетѣлъ на повозку слесаря.
Габріель Уарденъ стоялъ на дорогѣ съ разбитымъ фонаремъ въ рукѣ, и неподвижный, окаменѣлый, прислушивался до тѣхъ поръ, пока до слуха его не достигало уже другихъ звуковъ, кромѣ стона вѣтра и шума дождя; тогда онъ раза два-три ударилъ себя въ грудь, какъ будто для возбужденія своей энергіи, и восклицанія удивленія полились потокомъ изъ жирныхъ устъ его:
-- Клянусь всѣми чудесами, желалъ бы я знать кто это такой! Бѣглецъ ли изъ дома сумасшедшихъ, или разбойникъ, головорѣзъ? Еслибъ онъ не ускользнулъ такъ быстро, мы посмотрѣли бы, кто изъ насъ въ большей опасности -- онъ или я! "Я никогда не былъ ближе къ смерти, какъ нынче ночью"! Кажется, что и черезъ двадцать лѣтъ я буду такъ же далекъ отъ нея, какъ былъ теперь. Я хотѣлъ бы всегда быть такъ близко къ смерти... Удивительное хвастовство передъ сильнымъ, здоровымъ человѣкомъ!
Габріель сѣлъ опять въ свою повозку и задумчиво глядѣлъ на дорогу, по которой прилетѣлъ къ нему навстрѣчу путешественникъ, бормоча:
-- "Майское-Дерево"... двѣ мили отъ "Майскаго-Дерева", Я нарочно выбралъ самую длинную дорогу отъ "Кроличьей-Засѣки", провозившись весь день за замками и звонками, чтобъ только не проѣхать мимо "Майскаго-Дерева" и не измѣнить слову, данному Мартѣ,-- вотъ твердость въ словѣ, такъ ужъ подлинно твердость! Однакожъ ѣхать въ Лондонъ безъ огня было бы опасно, а до перваго дома еще четыре мили съ доброю полмилью въ придачу; тутъ всего нужнѣе освѣщеніе. Двѣ мили до "Майскаго-Дерева"! Я сказалъ Мартѣ, что не сдѣлаю, сказалъ, что не сдѣлаю -- и не сдѣлалъ; вотъ что я называю твердостію!
Послѣднія слова -- "вотъ что я называю твердостью" повторялъ онъ очень часто, какъ будто желая эту твердость въ словѣ, которую показать намѣревался, возвеличить собственною своею похвалой. Наконецъ Габріель Уарденъ повернулъ спокойно оглобли, рѣшись ѣхать безъ огня въ "Майское-Дерево",-- единственно за тѣмъ, чтобъ достать тамъ огня въ фонарь.
Но когда онъ подъѣхалъ къ "Майскому-Дереву", когда Джой, по знакомому призыву Габріеля подскочивъ къ лошади оставилъ за собою дверь растворенною, и передъ Габріелемъ раскрылась перспектива блеска и тепла; когда веселый говоръ голосовъ, благовоніе отъ дымящагося грога и чудный табачный запахъ, все это, какъ будто напоенное веселымъ свѣтомъ, встрѣтило его; когда движеніе тѣней за гардинами показало, что гости встали съ своихъ мѣстъ, чтобъ очистить тепленькое мѣстечко (и какъ онъ хорошо зналъ это мѣстечко!) для честнаго слесаря; когда широкій пламень, вдругъ вспыхнувъ, свидѣтельствовалъ о добромъ качествѣ дровъ, которыя въ эту минуту, вѣрно въ честь его пріѣзда, пустили цѣлый залпъ искръ; когда, кромѣ всѣхъ этихъ приманокъ, изъ отдаленной кухни послышалось тихое шипѣніе сковородъ, вмѣстѣ съ гармоническимъ стукомъ тарелокъ, мисокъ и вкуснымъ запахомъ, слышимымъ даже сквозь свистящій вѣтеръ,-- тогда Габріель почувствовалъ, что вся твердость его начинаетъ исчезать быстрѣе молніи. Онъ усиливался смотрѣть глазами стоика на трактиръ, но этотъ взглядъ невольно превратился въ нѣжный; онъ оглянулся -- даже безчувственная, холодная, черная окрестность, повидимому, мрачно отвергала его и гнала въ дружескія объятія гостиницы.