-- Да, ничего добраго не думаю, мистеръ Барденъ... Кивайте головой, батюшка, сколько угодно -- мнѣ все равно; я всетаки скажу, что ничего добраго о немъ не думаю, и буду всегда говорить это, и сказалъ бы еще сто разъ, еслибъ тѣмъ могъ принудить его вернуться за побоями, которые онъ заслужилъ..
-- Молчать, сэръ!-- сказалъ Джонъ Уиллитъ.
-- Не хочу. Мы одни виноваты въ томъ, что онъ осмѣлился поднять на меня руку. Видя, что со мною поступаютъ какъ съ ребенкомъ, что мнѣ запрещаютъ говорить, онъ тоже ободрился и смѣлъ оскорбить человѣка, у котораго въ головѣ,-- какъ онъ думалъ, и какъ всѣ должны думать по вашей милости -- нѣтъ ни искры ума. Но онъ ошибается, я докажу ему это,-- ему и всѣмъ вамъ въ скоромъ времени!
-- Понимаетъ ли этотъ мальчишка, что говоритъ?-- воскликнулъ удивленный Джонъ Уиллитъ.
-- Батюшка!-- отвѣчалъ Джой:-- я очень хорошо понимаю, что говорю,-- понимаю лучше чѣмъ вы, слушая меня. Отъ васъ я могу еще сносить все, но не могу сносить отъ другихъ презрѣнія, навлекаемаго на меня вашимъ обращеніемъ. Поглядите-ка на другихъ молодыхъ людей моихъ лѣтъ. Развѣ они лишены воли, свободы, права говорить? Развѣ они вынуждены сидѣть какъ болваны, не смѣя пикнуть? Развѣ они позволяютъ помыкать собою до такой степени, что дѣлаются цѣлью насмѣшекъ и обидъ стараго и малаго? Я сталъ притчею во всемъ Чигуэллѣ, и говорю вамъ -- потому что гораздо благороднѣе сказать это теперь, чѣмъ дождавшись вашей смерти, когда ваши деньги зазвенятъ въ моихъ карманахъ -- говорю вамъ, что скоро буду принужденъ разорвать эти оковы, и тогда вините ужъ себя, а не меня!
Джонъ Уиллитъ былъ до того пораженъ досадою и смѣлостію своего сына, что сидѣлъ какъ окаменѣлый, чрезвычайно комически глядя на котелъ и напрасно стараясь собрать лѣнивыя свои мысли и придумать отвѣтъ. Гости, едва ли меньше его пораженные, были въ подобномъ же замѣшательствѣ; наконецъ, они встали, пробормотали нѣсколько полупонятныхъ сожалѣній и совѣтовъ и удалились, потому что были тоже порядочно отуманены.
Честный слесарь одинъ сказалъ нѣсколько связныхъ и понятныхъ словъ обѣимъ партіямъ; онъ напомнилъ Джону Уиллиту, что Джой вступилъ уже въ возрастъ мужа и не долженъ быть школенъ такъ жестоко, а къ Джою обратилъ увѣщанія сносить капризы отца и лучше противиться имъ умѣренными возраженіями, чѣмъ несвоевременнымъ явнымъ возстаніемъ. Совѣтъ этотъ былъ принятъ такъ, какъ обыкновенно принимаются подобные совѣты. На Джона Уиллита онъ произвелъ почти такое же впечатлѣніе, какъ на вывѣску гостиницы, а Джой, хоть и вовсе не разсердился на него, а напротивъ объявилъ себя столько обязаннымъ, что не можетъ выразить,-- однакожъ намекнулъ очень вѣжливо, что тѣмъ не менѣе отнынѣ пойдетъ собственнымъ, самостоятельнымъ шагомъ.
-- Вы всегда были до меня очень добры, мистеръ Уарденъ,-- сказалъ онъ, когда они вышли на подъѣздъ, и слесарь приготовлялся ѣхать домой:-- я вижу доброжелательство съ вашей стороны въ томъ, что вы уговаривали меня такимъ образомъ, но все-таки, кажется, мнѣ ужъ пора разстаться съ "Майскимъ-Деревомъ".
-- Катящійся камень не обрастаетъ мохомъ, Джой!-- сказалъ Габріель.
-- Да и поверстный столбъ также,-- отвѣчалъ Джой.-- А мнѣ здѣсь не лучше, чѣмъ поверстному столбу на большой дорогѣ; я столько же знаю о свѣтѣ, сколько и онъ.