Хоть въ этой рѣшимости, при худощавости и невзрачности лорда, было много комическаго, однако, ни у одного человѣка съ сколько-нибудь живымъ чувствомъ оно не возбудило бы улыбки; а еслибъ онъ и улыбнулся, то тотчасъ бы пожалѣлъ и почти раскаялся, что уступилъ первому впечатлѣнію. Лордъ былъ такъ же искрененъ въ своей рѣшимости, какъ и въ своей нерѣшительности. Наклонность къ ложному энтузіазму и суетная страсть играть роль народнаго предводителя были несчастныя свойства его характера. Прочее было слабость, чистая слабость; и таково несчастіе совершенно слабыхъ людей, и даже ихъ симпатіи, ихъ любовь и искренность,-- всѣ свойства, составляющія добродѣтели въ душахъ сильныхъ, становятся у нихъ слабостями или даже пороками.
Гашфордъ продолжалъ сидѣть и лукаво поглядывать на постель, внутренно смѣясь надъ глупостью своего господина, пока сильное и тяжелое дыханіе лорда возвѣстило ему, что онъ можетъ удалиться. Онъ заперъ свой портфель, положилъ его опять въ ящикъ (вынувъ напередъ изъ футляра два печатные листика) и осторожно вышелъ. Уходя, онъ еще разъ оглянулся на блѣдное лицо спящаго, надъ головою котораго пыльные пуки перьевъ парадной постели "Майскаго-Дерева" висѣли угрюмо и печально, какъ на одрѣ похоронномъ. На лѣстницѣ секретарь остановился, прислушиваясь, все ли тихо, чтобъ въ случаѣ нужды разуться и не разбудить никого; потомъ спустился внизъ на дворъ и положилъ одинъ изъ своихъ листковъ подъ ворота дома. Сдѣлавъ это, онъ осторожно прокрался къ себѣ въ комнату и другой листикъ, тщательно обернувъ около камня, чтобъ его не унесло вѣтромъ, бросилъ за окно на дворъ.
Надпись на оберткѣ гласила: "Всякому протестанту, которому это попадется въ руки", а внутри находилось слѣдующее воззваніе:
"Мужи и братья! Кто изъ васъ получитъ это посланіе, да прійметъ его, какъ увѣщаніе немедленно присоединиться къ друзьямъ лорда Джорджа Гордона. Великія событія готовятся; "настали опасныя и тревожныя времена. Прочтите это внимательно, сохраните и бросьте гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ за короля и отечество! Союзъ".
-- Это еще только посѣвъ,-- сказалъ Гашфордъ, затворяя окно.-- Когда-то наступитъ жатва!
XXXVII.
Какъ бы ни была вещь несбыточна и смѣшна, но облеките ее въ таинственность, и она подучитъ волшебную, привлекательную силу, неотразимую для толпы. Ложные проповѣдники, ложные пророки, ложные врачи, ложные патріоты, ложныя чудеса всякаго рода, если они облекали свои дѣйствія таинственностью, всегда имѣли необыкновенный успѣхъ въ народномъ легковѣріи и можетъ быть этой уловкѣ больше чѣмъ всякой другой въ спискѣ глупостей обязаны тѣмъ, что нѣсколько времени торжествовали надъ истиною и здравымъ человѣческимъ смысломъ. Любопытство есть и было, отъ сотворенія міра, господствующею страстью въ человѣкѣ. Кто умѣетъ его возбудить, удовлетворять понемногу и все еще держать въ запасѣ для него пицу и оставлять его въ неизвѣстности, тотъ пріобрѣтаетъ надъ неразмышляющею половиною человѣчества самую прочную власть, какой только можно достигать въ нечистомъ дѣлѣ.
Еслибъ кто-нибудь сталъ на Лондонскомъ Мосту и безъ устали кричалъ всѣмъ прохожимъ, чтобъ они приставали къ лорду Джорджу Гордону, хотя бы то для дѣла, котораго никто не понималъ бы и которое этимъ самымъ получало бы особенную прелесть, то, вѣроятно, что въ мѣсяцъ онъ набралъ бы по крайней мѣрѣ двадцать человѣкъ. Еслибъ всѣ ревностные протестанты публично были приглашаемы къ союзу съ извѣстною цѣлью, напримѣръ, пропѣть одинъ или два гимна, выслушать нѣсколько холодныхъ рѣчей и потомъ подать въ парламентъ прошеніе такого содержанія, чтобъ парламентскимъ актомъ не отмѣнялись законы о пени съ римско-католическихъ свящевниковъ и пожизненное заключеніе въ тюрьму тѣхъ, кто воспитаетъ дѣтей въ этой вѣрѣ, равно опредѣленіе, по которому всѣ члены римской церкви не могутъ ни покупкою, ни завѣщаніемъ пріобрѣтать неднижимой собственности въ соединенномъ королевствѣ -- вещи ясныя, которыя такъ далеки отъ заботъ и желаній толпы,-- то собралась бы, можетъ быть, сотня человѣкъ. Но когда разошлись темные слухи, что въ этомъ протестантскомъ союзѣ собирается тайная сила для неизвѣстныхъ и огромныхъ цѣлей противу правительства; когда воздухъ наполнился шопотомъ о союзѣ папистскихъ державъ, хотящемъ унизить и покорить Англію, ввести въ Лондонѣ инквизицію, и лавки Смитфильдскаго Рынка обратить въ столбы и котлы дли пытокъ; когда ужасы и опасенія, которыхъ никто понять не могъ, усердно распространялись внутри и внѣ парламента мечтателемъ, который самъ не зналъ, чего хотѣлъ, и тогда старинныя страшилища, цѣлыя столѣтія покойно лежавшія въ могилѣ, выпущены были на невѣждъ и легковѣрныхъ; когда все это совершалось какъ будто во мракѣ, и тайныя приглашенія приступить къ великому протестантскому союзу для защиты религіи, жизни и свободы разсѣвались по улицамъ, подкладывались подъ двери домовъ, засовывались въ окошки и втирались въ руки гуляющимъ ночью; когда эти листки торчали на каждой стѣнѣ, на каждомъ столбѣ и косякѣ, такъ что дерево и камни, казалось, заражены были всеобщимъ страхомъ и призывали всѣхъ къ сопротивленію, неизвѣстно чему и почему,-- тогда манія дѣйствительно распространилась, и число союзниковъ увеличилось до сорока тысячъ человѣкъ, возрастая сверхъ того езведненно.
Такъ по крайней мѣрѣ въ мартѣ мѣсяцѣ 1780 года, говорилъ президентъ союза, лордъ Джорджъ Гордонъ. Въ самомъ ли дѣлѣ такъ было,-- объ этомъ знали и заботились немногіе. Союзъ никогда не имѣлъ публичнаго собранія; слышали и знали всѣ и немъ только отъ лорда Гордона; потому многіе принимали его просто за порожденіе больного мозга лорда. Гордонъ обыкновенно говорилъ напыщенно о цѣлыхъ массахъ, ободряемый, вѣроятно, извѣстными, и богатыми послѣдствіями возмущеній, происходившихъ за годъ до того въ Шотландіи,-- слылъ за сумасшедшаго члена нижней палаты, который приставалъ ко всѣмъ партіямъ, ни одной не держался и мало былъ уважаемъ. Знали, что вездѣ господствуетъ сильное негодованіе, какъ и всегда; онъ въ другихъ случаяхъ обыкновенно говорилъ къ народу объявленіями, рѣчами и брошюрами; его прежнія стремленія остались безъ всякихъ слѣдствій, теперешнихъ опасались также мало. Какъ предсталъ онъ здѣсь читателю, точно такъ являлся онъ отъ времени до времени въ публику и былъ въ тотъ же день опять забываемъ; какъ внезапно явился онъ съ этими листками, по прошествіи пяти лѣтъ, такъ навязалъ себѣ своими хлопотами въ это время тысячи человѣкъ, которые во весь промежутокъ времени покойно жили и дѣйствовали и, не будучи ни глухи, ни слѣпы къ ежедневнымъ происшествіямъ, едва ли прежде когда-нибудь думали о немъ.
-- Милордъ,-- сказалъ Гашфордъ, открывъ поутру занавѣсы его постели:-- милордъ!