Гогъ не говорилъ этого и не думалъ говорить, но теперь сказалъ ему; и какъ за этимъ вопросомъ слѣдовалъ еще длинный рядъ другихъ, то онъ разсказалъ все, что происходило внутри и внѣ дома, что за людей онъ видѣлъ, ихъ число, расположеніе, образъ разговора, вѣроятныя намѣренія и ожиданія. Допросъ веденъ былъ такъ искусно, что Гогу казалось, будто онъ самъ все это выбалтываетъ, между тѣмъ, какъ собственно это выманивалось изъ него, и такъ естественно пришелъ къ этому мнѣнію, что, наконецъ, когда мистеръ Честеръ сталъ зѣвать и жаловаться на усталость, проговорилъ еще родъ плоскаго извиненія за свою долгую болтовню.
-- Ну, теперь можешь идти,-- сказалъ сэръ Джонъ, отворивъ ему дверь.-- Прекрасный же вечеръ ты провелъ. Я говорилъ тебѣ, не дѣлай этого. Ты попадешь въ большія хлопоты. Но ты будешь имѣть случай отомстить своему гордому врагу Гэрдалю и за это, кажется, всѣмъ рискуешь?
-- Да,-- отвѣчалъ Гогъ, остановясь въ двери и оглянувшись.-- Но чѣмъ же я рискую? Что мнѣ терять, сэръ? Пріятелей, семейство? Я плюю на нихъ; у меня ихъ нѣтъ; это мнѣ вовсе ничего не значитъ. Если только мнѣ попадется хорошая драка и удастся въ смѣлой стычкѣ, гдѣ подлѣ меня стоятъ молодцы, свести старые счеты, такъ пусть будетъ потомъ со много, что угодно; я мало забочусь, чѣмъ дѣло кончится!
-- Что ты сдѣлалъ съ той бумагой?-- сказалъ сэръ Джонъ.
-- Она у меня, сэръ.
-- Брось ее опять на дорогѣ; лучше не носи такихъ вещей при себѣ.
Гогъ поклонился, приложилъ руку къ шапкѣ, сколько умѣлъ почтительнѣе, и вышелъ.
Серъ Джонъ затворилъ за нимъ двери. сѣлъ опять въ туалетной комнатѣ и долго смотрѣлъ на огонь, погруженный въ важныя размышленія.
-- Все дѣлается кстати и обѣщаетъ много добраго,-- сказалъ онъ, улыбаясь.-- Посмотримъ. Мы съ моимъ родственникомъ самые жаркіе протестанты на свѣтѣ, и желаемъ всякаго зла римско-католическому дѣлу; а къ Савиллю, который вноситъ ихъ билль, я имѣю сверхъ того личное отвращеніе; но какъ первый членъ нашего символа вѣры есть наше дорогое я, то намъ нельзя компрометировать себя связью съ такимъ сумасшедшимъ, каковъ, безъ всякаго сомнѣнія этотъ Гордонъ. Однакожъ, вѣдь нашимъ планамъ можетъ помочь, если мы станемъ исподтишка раздувать огонь такимъ ловкимъ орудіемъ, какъ мой дикій пріятель; и если при каждомъ удобномъ случаѣ мы станемъ въ умѣренныхъ и вѣжливыхъ выраженіяхъ осуждать поступки Гордона, хотя въ главномъ пунктѣ объявимъ себя согласными съ нимъ, то, навѣрное, пріобрѣтемъ себѣ славу честности и прямоты, которая окажетъ намъ безчисленныя услуги и придастъ нѣкоторую важность. Хорошо! Это въ разсужденіи общественныхъ причинъ. А что касается до частныхъ видовъ, признаюсь, сдѣлай эта сволочь какое-нибудь возмущеніе (что, кажется, не такъ-то невозможно), и поколоти она только этого Гэрдаля, какъ человѣка не послѣдняго въ своей сектѣ, это очень было бы мнѣ пріятно, и забавляло бы меня чрезвычайно. Также не дурно! Даже лучше, можетъ быть...
Дошедъ до этой точки, онъ понюхалъ табаку; потомъ началъ медленно раздѣваться и продолжалъ свои размышленія, сказавъ съ улыбкою: