-- Боюсь, право, боюсь, что мой пріятель пойдетъ скоро по слѣдамъ матери. Его задушевная дружба съ мистеромъ Денни не предвѣщаетъ ничего добраго. Но я увѣренъ, онъ попалъ бы туда такъ или иначе. Если подать ему для этого руку помощи, вѣдь вся разница въ томъ, что онъ выпьетъ на семъ свѣтѣ двумя галлонами, оксгофтами или ведрами меньше, нежели выпилъ бы въ противномъ случаѣ. Это до меня не касается. Что за важность!
Онъ еще понюхалъ табаку и легъ въ постель.
XLI.
Въ мастерской Золотого Ключа слышалось постукиванье молотка, да такое беззаботное и радостное, что воображенію невольно представлялся веселый работникъ. Это была пріятная музыка. Никакой ковачъ не вызвалъ бы изъ желѣза и стали такихъ отрадныхъ звуковъ; только довольный, здоровый, честный, беззаботный весельчакъ, который все принимаетъ съ лучшей стороны и для всякаго имѣетъ любящее сердце, въ состояніи былъ это сдѣлать. Будучи кузнецомъ, онъ, несмотря на то, былъ музыкантъ въ душѣ. И, кажется, сиди онъ на тряскомъ возу, нагруженномъ желѣзными прутьями, онъ и тутъ сумѣлъ бы произвести нѣкоторую гармонію.
Динь, динь, динъ -- звонко раздавалось какъ отъ серебрянаго колокольчика. Бабы ругались, мальчишки кричали, тяжелыя повозки гремѣли по мостовой, разносчики страшно орали; а молотокъ все звенѣлъ,-- ни выше, ни ниже, ни громче, ни тише, не навязываясь ушамъ прохожихъ... динь динь, динь: совершенное воплощеніе звонкаго, тоненькаго голоска, незнавшаго ни насморка, ни охриплости, ни другихъ недуговъ; прохожіе шли медленнѣе, чтобъ послушать ближе; сосѣди, вставшіе съ ипохондріей, чувствовали припадки хорошаго расположенія духа, слыша эти звуки, и мало-по-малу совсѣмъ развеселялись; матери танцовали съ маленькими дѣтьми подъ звонокъ; и все то же волшебное динь динь, динь весело звенѣло въ мастерской Золотого Ключа.
Кто жъ какъ не слесарь могъ производить эту музыку! Солнечный лучъ проникъ сквозь отворенную раму окошечка и, расцвѣтивъ темную мастерскую широкимъ пятномъ свѣта, упалъ прямо на него, будто привлеченный его свѣтлымъ сердцемъ. Онъ стоялъ, работая у своей наковальни, его лицо сіяло радостью и трудолюбіемъ, рукава засучены, парикъ сдвинулся съ лоснящейся головы;-- это былъ самый веселый, самый счастливый, самый свободный человѣкъ въ свѣтѣ. Подлѣ него сидѣла гладкошерстая кошка, щурясь и мурлыча на солнцѣ и то и дѣло засыпая, будть отъ избытка удовольствія. "Тоби" поглядывалъ съ высокой скамейки, радостно улыбаясь отъ широкаго темно-коричневаго лица до черныхъ башмаковъ своихъ. Даже висящіе вокругъ замки имѣли что-то веселое въ своей ржавчинѣ и какъ подагрики крѣпкаго сложенія подшучивали надъ своею собственною слабостью. Ни слѣда мрачности и суровости ни въ чемъ. Невозможнымъ казалось, чтобъ какой-нибудь изъ безчисленныхъ ключей, наполнявшихъ мастерскую, былъ отъ сундука скряги или отъ тюремныхъ дверей. Пивные и винные погреба, комнаты съ пріютными камельками, книгами, болтовней и веселымъ смѣхомъ -- вотъ, казалось, ихъ настоящее поприще. Дипь, динь динь... Наконецъ, слесарь остановился и отеръ потъ съ лица. Кошка проснулась, легко спрыгнула и провралась къ дверямъ, откуда глазами тигра наблюдала птичью клѣтку, поставленную на противолежащемъ окнѣ. Габріель поднесъ своего "Тоби" къ губамъ и потянулъ освѣжительный напитокъ.
Тутъ-то, когда онъ стоялъ прямо, закинувъ голову назадъ и выставивъ плотную грудь, замѣтили бъ вы, что нижнюю половину Габріеля покрывало солдатское платье. Взглянувъ на стѣну, можно было увидѣть шляпу съ перомъ, тесакъ, шарфъ и красный кафтанъ, развѣшенные по стѣнѣ, и человѣкъ, свѣдущій въ этихъ вещахъ, по покрою и образцу узналъ бы мундиръ сержанта королевскихъ остлондонскихъ волонтеровъ.
Поставивъ опорожненную кружку на лавку, откуда она прежде улыбалась ему полная, слесарь съ усмѣшкою взглянулъ на свои военные атрибуты и, нагнувъ голову на бокъ, будто желая собрать всѣ эти аттрибуты въ одинъ фокусъ, сказалъ, облокотись на молотокъ:
-- Да, помню, было время, когда я сходилъ съ ума по такомъ красномъ кафтанѣ. Еслибъ тогда кто-нибудь (кромѣ отца) назвалъ меня за это дуракомъ, какъ бы я взбѣсился и зашумѣлъ! А теперь подумаешь, то-то былъ я дуракъ,-- право!
-- Ахъ!-- послышался вздохъ мистриссъ Уардень, которая незамѣтно вошла въ мастерскую.-- Разумѣется, дуракъ. Человѣку твоихъ лѣтъ, Уарденъ, надо бы по крайней мѣрѣ теперь быть умнѣе.