-- Ступай въ караульню и погляди самъ. Ты тамъ увидишь птицу, которая вытвердила ихъ лозунгъ и кричитъ "прочь-папство!" какъ человѣкъ -- или какъ дьяволъ, какъ она сама себя называетъ. Мнѣ это не чудно. Дьяволъ гдѣ-нибудь да рыщетъ по Лондону. Убей меня Богъ, еслибъ я ему не сломилъ шеи, кабы только шло по моему.
Молодой человѣкъ ступилъ поспѣшно шага два или три, будто желая пойти посмотрѣть птицу, какъ голосъ Бэрнеби остановилъ его.
-- Она моя,-- вскричалъ онъ, смѣясь и плача вмѣстѣ:-- мой любимецъ, мой другъ Грейфъ. Ха, ха, ха! Не трогайте его, онъ ничего не сдѣлалъ дурного. Это я его выучилъ, это я виноватъ. Сдѣлай милость, дай его мнѣ. У меня нѣтъ другого пріятеля, онъ мой единственный другъ. Передъ тобою онъ и безъ того не будетъ плясать или болтать и свистать, я знаю; а передо мною станетъ, оттого что хорошо меня знаетъ и любитъ меня... Ты, можетъ быть, не. вѣришь, я знаю. Вѣрно, вы оставите въ покоѣ бѣдную птицу. Ты храбрый солдатъ, сэръ, и не обидишь ребенка или женщину... нѣтъ, нѣтъ, и бѣдную птицу тоже не обидишь, я увѣренъ.
Убѣдительная просьба эта обращена была къ сержанту, котораго Бэрнеби, заключая по его красному кафтану, считалъ за главнаго офицера, во власти котораго было однимъ словомъ рѣшить судьбу Грейфа. Но этотъ джентльменъ отвѣчалъ тѣмъ, что обругалъ его воромъ и митежникомъ, и съ разными безкорыстными проклятіями на свои собственные глаза, печонки, кровь и тѣло, увѣрялъ, что, еслибъ отъ него зависѣло, онъ сейчасъ бы свернулъ шею птицѣ, какъ и ея хозяину.
-- Ты боекъ съ запертымъ,-- сказалъ раздраженный Бэрнебн.-- Будь я по ту сторону двери и не будь никого, кто бы насъ рознялъ, скоро заговорилъ бы ты у меня другимъ голосомъ... Тряси, пожалуй, головою -- да! Убей птицу -- пожалуй, убей! Бей все, что можешь, и вымещай себя на тѣхъ, кто съ простыми вольными руками сдѣлалъ бы то же съ тобою!
Послѣ этой грозной выходки бросился онъ въ самый дальній уголъ тюрьмы и бормоталъ: "прощай, Грейфъ,-- прощай, мой милый Грейфъ!" Въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ былъ арестованъ, пролилъ онъ слезы и скрылъ лицо въ соломѣ.
Съ самаго начала, онъ такъ живо вообразилъ, что однорукій поможетъ ему или скажетъ въ отвѣтъ ласковое слово! Собственно онъ самъ не зналъ почему, но надѣялся на это. Молодой человѣкъ остановился, когда Бэрнеби закричалъ, и внимательно прислушивался къ каждому слову, которое говорилъ онъ. Можетъ быть, на этомъ-то онъ и основывалъ свою слабую надежду, можетъ быть на его молодости и открытомъ, честномъ видѣ. Какъ бы то ни было, но зданіе его построено было на пескѣ. Когда онъ кончилъ рѣчь, тотъ отошелъ прочь, не отвѣтивъ ему и не обернувшись. Что нужды! Здѣсь все противъ него, ему надо бы знать это. Прощай, Грейфъ, прощай!
Спустя нѣсколько времени пришли солдаты и, отперевъ двери велѣли ему выйти. Онъ тотчасъ всталъ и повиновался, потому что не хотѣлъ, чтобъ они приняли его за испугавшагося или отчаявшагося. Онъ вышелъ бодро и каждому гордо смотрѣлъ въ лицо.
Ни одинъ изъ нихъ не отвѣчалъ на его взглядъ и, казалось, не замѣчалъ его. Опять повели его на экзерциръ-плацъ тою же дорогою какъ прежде, и остановились среди отряда солдатъ, по крайней мѣрѣ вдвое многочисленнѣйшаго, нежели тотъ, который арестовалъ его послѣ обѣда. Офицеръ, котораго онъ уже видѣлъ, объяснилъ ему въ короткихъ словахъ, что въ случаѣ, если онъ сдѣлаетъ попытку убѣжать, какой бы случай и какая бы надежда къ тому ни представлялись, то нѣкоторые изъ солдатъ имѣли приказъ тотчасъ стрѣлять по немъ. Потомъ окружили они его попрежнему и пошли съ нимъ впередъ.
Въ такомъ же неразрывномъ порядкѣ прибыли они въ Боу-стритъ, преслѣдуемые и атакуемые со всѣхъ сторонъ безпрестанно возраставшею толпою. Тутъ привели его передъ какого-то слѣпого джентльмена и спросили, не скажетъ ли онъ еще чего-нибудь въ свою защиту. Онъ? Совершенно ничего! Что сказалъ бы онъ имъ! Послѣ нѣсколькихъ словъ, къ которымъ онъ былъ весьма равнодушенъ и о которыхъ вовсе не заботился, они объявили ему, что онъ отправляется въ Ньюгетъ, и увели.