-- Ну, молчи же!-- закричалъ мистеръ Тэппертейтъ совсѣмъ другимъ тономъ.-- Не то, я тебя брошу...Что ты скребешь вѣчно ногами по землѣ? Стой прямо!
-- Ангелъ мой Симмунъ!-- лепетала Меггсъ.-- Вѣдь ты обѣщалъ...
-- Обѣщалъ! Хорошо, я сдержу свое обѣщаніе,-- отвѣчалъ Симонъ сердито.-- Я ужъ тебя пристрою. Ну, вставай!
-- Куда мнѣ дѣваться? Что со мною будетъ, послѣ моихъ поступковъ сегодня ночью?-- воскликнула Меггсъ.-- Какое мнѣ пристанище осталось, кромѣ глубокой могилы!
-- Хорошо, еслибъ ты была въ глубокой могилѣ, клянусь честью!-- сказалъ мистеръ Тэппертейтъ.-- Да покрѣпче туда припрятана. Ну,-- сказалъ онъ одному изъ окружающихъ, шепнувъ ему что-то на ухо:-- возьми ее прочь. Ты ужъ знаешь, куда? А?
Дѣтина кивнулъ головою утвердительно, и несмотря на ея прерывистыя клятвы и барахтанье (послѣднюю оппозицію, куда принадлежало также царапанье ногтями, было гораздо труднѣе выдержать), взялъ ее на руки и понесъ прочь. Находившіеся въ домѣ высыпали теперь на улицу; слесарь поставленъ впереди шествія и принужденъ идти между двумя вожатыми; вся масса быстро всколебалась, безъ дальнѣйшаго шума и крика пустилась прямо къ Ньюгету и густою толпою сдѣлала, наконецъ, привалъ передъ воротами тюрьмы.
LXIV.
Мятежники, прервавъ молчаніе, которое соблюдали до сихъ поръ, подняли громкій крикъ, какъ скоро выстроились въ порядокъ передъ тюрьмою, и потребовали объясненія съ смотрителемъ. Посѣщеніе, казалось, было для него не совсѣмъ неожиданно, ибо домъ его, спереди выходившій на улицу, былъ приведенъ въ усиленное оборонительное состояніе; ворота въ тюрьмѣ крѣпко заперты, ни въ одной бойницѣ, ни за одною рѣшеткою не видать было ни души. Не дождавшись повторенія ихъ требованія, на кровлѣ этого дома появился человѣкъ и спросилъ, что имъ надобно.
Одни говорили одно, другіе другое, а нѣкоторые только свистѣли и ворчали. Какъ было уже совершенно темно, а домъ высокъ, то многіе изъ толпы вовсе не замѣтили, что кто-нибудь вышелъ дать имъ отвѣтъ и продолжали кричать, пока извѣстіе мало-помалу разошлось по всей толпѣ. Минутъ десять или болѣе прошло прежде, чѣмъ стало можно кое-какъ разслышать человѣческій голосъ; и въ продолженіе этой паузы человѣкъ стоялъ на крышѣ, обрисовываясь одинъ на вечернемъ небѣ, и смотрѣлъ внизъ на встревоженную, ошеломленную улицу.
-- Ты,-- сказалъ, наконецъ, Гогъ:-- мистеръ Акерманъ, здѣшній главный смотритель?