Гашфордъ всталъ медленно, поднялъ съ полу шляпу, оглянулся по всей комнатѣ съ видомъ обманутой злобы и выползъ вонъ.
-- Итакъ,-- сказалъ Джой, казавшійся ораторомъ общества, потому что всѣ прочіе молчали:-- чѣмъ скорѣе мы воротимся къ Черному Льву, тѣмъ лучше будетъ, я думаю.
Мистеръ Гэрдаль согласился. Онъ взялъ подъ руку племянницу и пошелъ съ нею; за ними вышли слесарь, мистриссъ Уарденъ и Долли, у которой не доставало бы щекъ и рукь для всѣхъ ласкъ и объятій ея родителей, если она была бы двѣнадцать разъ Долли. Эдвардъ Честеръ и Джой слѣдовали за ними.
И неужто Долли не оглянулась -- даже ни разу? Неужто нельзя было примѣтить на ея разгорѣвшемся личикѣ хоть небольшого движенія темной рѣсницы и потупленнаго, сверкающаго глаза, который оттѣняла эта рѣсница? По крайней мѣрѣ, Джою казалось, будто онъ это замѣтилъ -- и едва ли онъ ошибался, потому что немного было такихъ глазъ, какъ у Долли.
Передняя, черезъ которую имъ надобно было проходить, была полна людьми; между ними и мистеръ Денни, подъ строгимъ карауломъ; тутъ же за деревянною, теперь сломанною перегородкою лежалъ со вчерашняго вечера Симонъ Тэппертейтъ, мятежный ученикъ, обгорѣлый, разбитый, раненый; ноги его -- превосходныя ноги, гордость и слава его жизни, отрада всего существованія, были раздавлены и ужасно обезображены. Долли уже не удивлялась вздохамъ, которые она слышала, и со страхомъ плотнѣе прижималась къ отцу; но ни ушибы, ни обжоги, ни раны, ни боль отъ раздавленныхъ членовъ не причиняли Симону и вполовину столько страданія, сколько видъ Долли, выступавшей съ Джоемъ, ея избавителемъ.
Карета ждала ихъ у крыльца, и скоро Долли сидѣла въ ней между отцомъ и матерью; Эмма Гэрдаль съ дядею сидѣли противъ нихъ. Но ни Джоя, ни Эдварда не было видно; они не промолвили слова, только поклонились и отошли прочь. Боже мой, какъ далеко еще до Чернаго Льва!
LХХІI.
Черный Левъ былъ такъ далеко, и они ѣхали туда такъ долго, что Долли, несмотря на сильныя, очевидныя доказательства въ дѣйствительности послѣднихъ событій, все еще не могла освободиться отъ мысли, что она видитъ сонъ, который длится цѣлую ночь. Даже, когда карета остановилась передъ Чернымъ Львомъ, и хозяинъ этой гостиницы вышелъ изъ ярко освѣщеннаго дома, радостно ихъ привѣтствовалъ и помогъ выйти изъ экипажа, она все еще не вполнѣ убѣдилась, что видитъ и слышитъ это своими собственными, настоящими чувствами.
А между тѣмъ, у дверецъ кареты стояли Эдвардъ Честеръ и Джой Уиллитъ, ѣхавшіе, какъ видно, слѣдомъ за ними, въ особой каретѣ; и это была такая странная, необъяснимая исторія, что Долли тѣмъ больше вѣрила, что видитъ только сонъ. Но когда явился мистеръ Уиллитъ -- самъ старый Джонъ Уиллитъ,-- такой толстоголовый и неповоротливый, съ такимъ ужаснымъ двойнымъ подбородкомъ, какого не изобрѣло бы самое живое воображеніе въ самомъ смѣломъ своемъ полетѣ -- тогда опамятовалась она и увѣрила себя, наконецъ, что не спитъ.
И Джой безъ руки -- онъ, статный, красивый, бодрый молодецъ. Когда Долли глядѣла на него и вспоминала о тягостяхъ, какія онъ, вѣроятно, перенесъ, и объ отдаленныхъ мѣстахъ, гдѣ странствовалъ; когда спрашивала себя, кто же ходилъ за нимъ, и надѣялась, что женщина, заботившаяся о немъ, была столько же добра и снисходительна и нѣжна, какъ и сама она была бы въ такомъ случаѣ,-- крупныя слезинки выступили на ея прекрасные глаза, одна за другою, мало-по-малу; наконецъ, она не могла ихъ дольше удерживать и при всѣхъ начала горько рыдать.