-- Теперь никому намъ нечего бояться, Долли,-- говорилъ ей ласково отецъ.-- Мы ужъ никогда теперь не разстанемся другъ съ другомъ. Утѣшься, душа моя, будь весела.
Слесарша едва ли не лучше его знала, о чемъ плакала дочь. Но мистриссъ Уарденъ теперь совершенно перемѣнилась,-- хотя эту пользу принесъ бунтъ; она присовокупила къ голосу мужа свой собственный голосъ и утѣшала дочь тѣми же доводами.
-- Можетъ статься,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ старшій, медленно осмотрѣвшись прежде вокругъ себя:-- она голодна. Это немудрено повѣрьте... я самъ голоденъ.
Черный Левъ, который, подобно старому Джону, Богъ знаетъ какъ долго ждалъ ужина, радостно ухватился за эти слова, будто за какое-нибудь философское открытіе, необычайно глубокое и удивительно остроумное; столъ былъ уже накрытъ, и они тотчасъ сѣли за ужинъ.
Бесѣда была не слишкомъ оживленна; у нѣкоторыхъ и аппетитъ былъ не очень силенъ. Но въ общихъ этихъ отношеніяхъ старый Джонъ поступалъ прекрасно, вознаграждая собою упущенія другихъ, и отличился необыкновенно.
Впрочемъ, не краснорѣчіемъ собственно щеголялъ тутъ мистеръ Уиллитъ, ибо тутъ не было ни одного изъ его старинныхъ пріятелей для "ободренія"; а обращаться къ Джою онъ не осмѣливался, имѣя какое-то недоброе предчувствіе, что сынъ,-- оскорби его хоть немножко,-- прибьетъ Чернаго Льва ни за что, ни про что въ его собственномъ домѣ, и потомъ ту жъ минуту навсегда убѣжитъ въ Китай или въ какое-нибудь другое далекое, невѣдомое царство, пока потеряетъ и другую руку съ прибавкою, пожалуй, еще обѣихъ ногъ и котораго-нибудь глаза, если не обоихъ. Напротивъ, каждую паузу наполнялъ мистеръ Уиллитъ оригинальными пантомимическими представленіями и въ нихъ-то отличался,-- по мнѣнію Чернаго Льва, нѣсколько лѣтъ очень коротко его знавшаго,-- до такой степени, что превзошелъ самого себя и всѣ ожиданія самыхъ усердныхъ друзей своихъ.
Предметъ, занимавшій душу мистера Уиллита и вызывавшій эти пантомимы, былъ не иное что, какъ тѣлесное уродство сына, въ которое онъ все еще не вѣрилъ или не могъ этого понять. Словомъ, при первой ихъ встрѣчѣ, замѣтно было, что онъ въ сильномъ затрудненіи ходилъ на кухню и уставлялъ тамъ глаза на огонь, будто ища своего привычнаго совѣтника въ сомнительныхъ и трудныхъ дѣлахъ. Но какъ въ Черномъ Львѣ не было котла, а собственный его котелъ бунтовщики такъ разбили, что онъ уже не годился для услугъ, то мистеръ Уиллитъ принужденъ былъ возвратиться въ совершенномъ недоумѣніи и смущеніи; въ этомъ состояніи употреблялъ онъ самыя странныя средства разрушить свое сомнѣніе, какъ, напримѣръ, ощупывалъ рукавъ на сюртукѣ сына, будто полагая, не спряталась ли тамъ недостающая рука; то осматривалъ весьма тщательно себя и всѣхъ прочихъ, будто убѣждаясь, что обыкновенный даръ природы бываютъ двѣ руки, а не одна; то сидѣлъ по цѣлымъ часамъ въ глубокомъ раздумьѣ, будто усиливаясь представить себѣ видъ Джоя въ его дѣтскихъ лѣтахъ и припомниить, была ли у него тогда также одна рука или было двѣ; такимъ образомъ, заводилъ онъ еще много другихъ разсужденій.
Увидѣвъ себя за этимъ ужиномъ въ кругу лицъ, съ которыми встарину былъ такъ хорошо знакомъ, мистеръ Уиллитъ съ необыкновенною быстротою и живостью возвратился къ этому предмету, вдругъ рѣшившись объяснить его себѣ теперь или никогда. Нѣсколько разъ, когда ротъ набитъ былъ у него дополна, онъ клалъ ножикъ и вилку и пристально смотрѣлъ на сына -- особливо на изуродованную его сторону; потомъ медленно оглядывался по всему столу, пока попадалъ на кого-нибудь; послѣ того торжественно качалъ головою, трепалъ его по плечу, моргалъ глазами или, собственно говоря, засыпалъ глазами на минуту, и потомъ, съ вторичнымъ покачиваніемъ головы, бралъ ножикъ съ вилкою и продолжалъ ѣсть. Иногда, въ разсѣянности, клалъ въ ротъ кусокъ и забывалъ о немъ, съ удивленіемъ глядя на Джоя, какъ тотъ рѣзалъ себѣ мясо одной рукою, и въ такомъ положеніи оставался до тѣхъ поръ, пока, подавившись кускомъ, снова не приходилъ въ себя. То прибѣгалъ онъ къ небольшимъ лукавствамъ, прося, напримѣръ, сына подать соль, перецъ, уксусъ, горчицу -- вообще, что-нибудь такое, что стояло на сторонѣ его отстрѣленной руки -- и пристально замѣчалъ, какъ онъ подастъ. Такими опытами убѣдился онъ напослѣдокъ въ справедливости своего замѣчанія и, помолчавъ еще разъ дольше обыкновеннаго, положилъ ножикъ съ вилкою по обѣимъ сторонамъ тарелки, сдѣлалъ сильный хлебокъ изъ кружки, стоявшей подлѣ, и, все неподвижно устремивъ глаза на Джоя, тяжело перевелъ дыханіе, наконецъ, обвелъ медленнымъ взглядомъ всѣхъ собесѣдниковъ и промолвилъ:
-- Она отстрѣлена?
-- Клянусь святымъ Георгіемъ,-- сказалъ Черный Левъ, ударивъ рукою по столу:-- наконецъ, онъ угадалъ!