Но, прежде чѣмъ онъ дошелъ до двери, прежде, чѣмъ Эдвардъ взялъ шляпу и послѣдовалъ за нимъ, они опять были остановлены громкимъ крикомъ съ верхняго этажа; жена слесаря растворила дверь и вскричала, чуть не бросясь на шею мистеру Гэрдалю:
-- Она все знаетъ, все знаетъ! Мы понемножку приводили ее къ этому; теперь она совершенно готова.-- Сообщивъ эта извѣстіе и потомъ горячо, усердно поблагодаривъ Небо, добрая женщина сдѣлала то, что обыкновенно дѣлаютъ всѣ женщины при такихъ необыкновенныхъ случаяхъ,-- немедленно упала въ обморокъ.
Они бросились къ окну, отворили его и взглянули на биткомъ набитую улицу. Среди густой толпы людей, изъ которыхъ ни одинъ не умолкалъ ни на. мигъ, виднѣлось красное лицо и рослая фигура слесаря, который толкалъ вкругъ себя народъ, будто борясь съ бурнымъ моремъ. То подавался онъ футовъ на двадцать назадъ, то опять являлся почти у самой двери своего дома, то оттѣсняли его къ сосѣднимъ домамъ, то опять отталкивали на другую сторону улицы; но вотъ поднялся онъ на нѣсколько ступеней и былъ привѣтствуемъ сотнею протянутыхъ рукъ, между тѣмъ, какъ все шумное сборище напрягало голоса и во все горло желало ему долголѣтія. Хоть слесарь, видимо, подвергался опасности быть разорванымъ въ клочки общимъ восторгомъ, однакожъ, онъ усердно отвѣчалъ на каждое ихъ "виватъ", до тѣмъ поръ, пока охрипъ какъ и всѣ они, и внѣ себя отъ радости и веселья махалъ шляпою до тѣхъ поръ, пока между дномъ и краями шляпы можно было видѣть насквозь.
Но при всемъ перекидываньи съ рукъ на руки, при всей вознѣ и толкотнѣ, онъ казался еще только веселѣе и продолжалъ говорить, но выпуская чьей-то руки, которую крѣпко держалъ въ своей. Онъ часто оборачивался и трепалъ своего товарища по плечу, или шепталъ ему на ухо одобрительныя слова, или ласкалъ его улыбкою; но больше всего заботился онъ о томъ, чтобъ защитить товарища отъ давки и проложить для него дорогу въ Золотой Ключъ. Страждущій, робкій, блѣдный и изумленный, озираясь на толпу, будто только что воскресши изъ мертвыхъ и чувствуя себя привидѣніемъ между живыми, держался Бэрнеби -- настоящій Бэрнеби съ кровью и плотью, съ тоскою, нервами и громко бьющимся сердцемъ -- за своего добраго стараго друга и далъ ему вести себя, куда онъ хочетъ.
Такъ достигли они, наконецъ, дверей дома, отворенныхъ для нихъ отнюдь не недоброхотными руками. Они проскользнули внутрь и постарались не пустить толпу. Габріель стоялъ между мистеромъ Гэрдалемъ и Эдвардомъ Честеромъ, а Бэрнеби бросился вверхъ по лѣстницѣ и упалъ на колѣни у постели своей матери.
-- Это вожделѣнный конецъ, сэръ,-- говорилъ мистеру Гэрдалю запыхавшійся слесарь:-- лучшей дневной работы, какую я когда нибудь дѣлывалъ! Плуты! Ужъ стоило же мнѣ труда вырваться отъ нихъ. Я ужъ думалъ было, что для насъ двоихъ слишкомъ ихъ много съ ихъ усердіемъ..
Наканунѣ, цѣлый день хлопотали они всѣми способами спасти Бэрнеби отъ смерти. Они бѣгали отъ одного къ другому и, получивъ отказъ въ одномъ мѣстѣ, стучались въ другое. Отвергнутые во второй инстанціи, въ полночь начали они хлопотать снова и ходили не только къ судьѣ и присяжнымъ, которые вели процессъ, но и къ людямъ сильнымъ при дворѣ, къ юному принцу валлійскому, даже въ пріемную самого короля. Когда, наконецъ, имъ удалось возбудить участіе къ Бэрнеби, такъ что правительство согласилось изслѣдовать его дѣло безпристрастнѣе, они выпросили себѣ аудіенцію у министра, утромъ въ восемь часовъ, когда тотъ лежалъ еще въ постели.
Результатомъ новаго слѣдствія (при которомъ, они, знавшіе бѣднаго мальчика съ самаго ранняго дѣтства, оказали важную услугу), было то, что между одиннадцатью и двѣнадцатью часами бумага о помилованіи Бэрнеби Роджа была изготовлена, подписана и вручена кавалерійскому солдату, который тотчасъ же долженъ былъ везти ее на мѣсто казни. Посланецъ прибылъ съ прощеніемъ на мѣсто въ ту самую минуту, когда показалась телѣга съ преступникомъ. Такъ какъ Бэрнеби поэтому повезли назадъ въ тюрьму, то мистеръ Гэрдаль, увѣренный, что уже нѣтъ никакой опасности, пошелъ изъ Блумбсрей-Сквера прямо въ Золотой Ключъ и предоставилъ Габріелю завидный трудъ возвратить спасеннаго съ торжествомъ домой.
-- Нечего и говорить,-- сказалъ слесарь, разъ, по крайней мѣрѣ, сорокъ пережавши руки всѣмъ мужчинамъ въ домѣ и переобнимавъ всѣхъ женщинъ: -- нечего и говорить, что я, кромѣ домашнихъ, ни для кого не хотѣлъ дѣлать изъ этого торжества. Но не успѣли мы выйти на улицу, какъ насъ узнали, и этотъ спектакль начался. Испытавъ то и другое,-- прибавилъ онъ, утирая раскраснѣвшееся лицо:-- я едва ли не скорѣе соглашусь, чтобъ меня тащила изъ дома толпа непріятелей, нежели провожали домой такіе благопріятели.
Ясно было, однакожъ, что Габріель только говорилъ такъ, и что вся эта исторія приносила ему большое удовольствіе, потому что, когда толпа на улицѣ продолжала громко шумѣть и кричать, "виватъ", какъ будто ихъ горла стало бы еще недѣли на двѣ, онъ послалъ на верхъ за Грейфомъ (который расположился на плечѣ своего хозяина и изъ изъявленія благосклонности толпы благодарилъ тѣмъ, что щипалъ до крови каждый палецъ, поднесенный близко къ его клюву), и показался съ птицею на рукѣ у окошка перваго этажа, махая шляпою до тѣхъ поръ, пока эта бѣдная шляпа не повисла уже на одномъ какомъ-то лоскуткѣ у него между большимъ и указательнымъ пальцемъ. Все это было принято съ надлежащимъ одобреніемъ, и когда шумъ немного поутихъ, онъ поблагодарилъ народъ за участіе и, осмѣлившись сказать, что въ домѣ есть больной, предложилъ прокричать три вивата королю Георгу, три Старой Англіи, и въ заключеніе еще три вивата "такъ, никому". Толпа была очень рада, но вмѣсто "такъ, никого" поставила Габріеля Уардена, прибавила ему даже еще лишній виватъ, чтобъ ужъ было четное число, и потомъ разошлась въ самомъ веселомъ расположеніи духа.