Сказавъ это, онъ бросилъ лошади немного скошенной травы и, отворивъ калитку, пустился пѣшкомъ къ "Кроличьей-Засѣкѣ".
Тропинка, по которой онъ шелъ, привела его скоро къ самому дому. Мертвая тишина царствовала въ его обширныхъ, пустыхъ комнатахъ и въ полуразвалившихся башенкахъ. Садъ, окружавшій террасу, былъ мраченъ и печаленъ; высокая желѣзная рѣшетка, заржавѣвшая отъ времени, наклонилась на бокъ и, казалось, была совсѣмъ готова упасть. По стѣнамъ строенія, во многихъ мѣстахъ, вился дикій плющъ, перемѣшанный съ мхомъ. Даже обитаемая часть дома, бывшая въ лучшемъ состояніи, имѣла въ себѣ что-то мрачное и унылое. При взглядѣ на это зданіе, трудно было представить себѣ, чтобъ въ немъ могла обитать радость, чтобъ стѣны эти могли вмѣщать въ себѣ что-нибудь другое, кромѣ грусти и молчанія.
Такое мрачное состояніе дома могло быть, конечно, во многомъ приписано смерти прежняго его владѣльца и характеру нынѣшнихъ его обитателей; однакожъ, если припомнить исторію, соединненую съ этимъ зданіемъ, то все, повидимому, будетъ доказывать, что оно съ незапамятныхъ временъ было назначено къ чему-нибудь ужасному. При воспоминаніи о печальномъ происшествіи, случившемся въ немъ, небольшой прудъ, въ которомъ было найдено тѣло управителя, принималъ какой-то особенно черный видъ, котораго не могъ имѣть никакой другой прудъ; а колоколъ, висѣвшій надъ крышею и возвѣстившій въ самую полночь о совершившемся убійствѣ, казался какимъ-то роковымъ глашатаемъ, при звукахъ котораго волосы подымались дыбомъ у всѣхъ окрестныхъ жителей.
Джой ходилъ около дома взадъ и впередъ, останавливаясь часто и не спуская глазъ съ одного окна, какъ будто поджидалъ чего-то. Такъ прошло около четверти часа; наконецъ, изъ этого окно показалась маленькая, бѣлая ручка, сдѣлавшая молодому человѣку знакъ, на который онъ отвѣчалъ низкимъ, почтительнымъ поклономъ и поспѣшилъ къ своей лошади, сказавъ самъ себѣ: "Нынче нѣтъ мнѣ никакого порученія!"
Однакожъ, щеголеватый нарядъ, за который Джонъ Уиллитъ такъ сердился, и букетъ цвѣтовъ, приколотый къ кафтану Джоя, доказывали, что, за неимѣніемъ чужого порученія, онъ готовился исполнить свое собственное. Такъ дѣйствительно и было. Кончивъ въ Лондонѣ всѣ счеты съ погребщикомъ, получивъ отъ него расписку и заѣхавъ въ трактиръ "Золотого-Льва", пустился онъ къ дому слесаря, къ которому влекли его прекрасные глаза Долли.
Хотя Джой былъ малый незастѣнчивый, неробкій, однакожъ, онъ не скоро рѣшился войти въ домъ Уардена; оставивъ свою лошадь въ ближней тавернѣ, прошелся онъ раза два по улицѣ и, наконецъ, призвавъ на помощь все свое мужество, съ трепещущимъ сердцемъ переступилъ черезъ завѣтный порогъ и очутился въ мастерской Габріеля.
-- Ба! Джой Уиллитъ! Ты ли это?-- воскликнулъ слесарь, вставъ изъ-за письменнаго стола, за которымъ сидѣлъ надъ своею расходною книгой, и снявъ очки.-- Откуда? Какъ поживаютъ твои домашніе?
-- Какъ всегда, сэръ...
-- Ну, слава Богу; а что дѣлаетъ твой буцефалъ? Бѣгаетъ еще? Ха, ха, ха!.. Это что, Джой? Букетъ цвѣтовъ?..
-- Да-съ, маленькій букетецъ... я думалъ... я хотѣлъ... миссъ Долли.