Онъ посмотрѣлъ на солнце, которое уже склонилось на западъ, и сказалъ, что назначенное для того время -- захожденіе солнца.
-- Альфредъ! сказала Грація, положивши руку на плечо мужа.-- Въ этомъ первомъ письмѣ, которое я такъ часто перечитываю, есть что-то, о чемъ я никогда тебѣ не говорила. Но теперь, въ минуту, когда вся ваша жизнь какъ будто успокоивается вмѣстѣ съ находящимъ солнцемъ, я не могу молчать дальше.
-- Что же это такое, душа моя?
-- Оставляя насъ, Мери написала мнѣ, между прочимъ, что нѣкогда ты поручилъ ее мнѣ какъ священный залогъ для храненія, и что теперь она точно также ввѣряетъ тебя мнѣ; она просила и умоляла меня, если я люблю ей, если люблю тебя, не отвергнуть любви твоей, которая, какъ она полагала (или знала, по ея выраженію) обратится ко мнѣ, когда заживетъ рана сердца. Она просила, меня отвѣтить тебѣ любовью на любовь.
-- И сдѣлать меня опять гордымъ своимъ счастьемъ человѣкомъ? Не такъ ли она сказала?
-- Нѣтъ: осчастливить меня твоею любовью, отвѣчала она, припавши на грудь мужа.
-- Послушай, душа моя! сказалъ онъ. -- Нѣтъ, оставайся такъ, -- прибавилъ онъ, прижавши къ своему плечу голову, которую она было подняла.-- Я знаю, почему ты до сихъ поръ не говорила мнѣ объ этомъ мѣстѣ въ ея письмѣ. Знаю, почему и слѣда его не было замѣтно ни въ словахъ твоихъ, ни во взорахъ. Знаю, почему Грація, мой вѣрный другъ, съ такимъ трудомъ согласилась быть моей женой. И именно по этому-то знаю я, какъ неоцѣненно сердце, которое прижимаю я теперь къ груди моей, и благодарю Бога за такое сокровище!
Онъ прижалъ ее къ своему сердцу, и она заплакала, но слезами упоенія. Черезъ минуту онъ взглянулъ на дитя, игравшее у ногъ ихъ съ корзиною цвѣтовъ, и попросилъ его посмотрѣть на пурауръ и золото заходящаго солнца.
-- Альфредъ, сказала Грація, быстро поднявши голову, при этихъ словахъ: -- солнце заходитъ. Ты не забылъ, что должна я узнать до его захожденія.
-- Ты должна узнать истинную исторію Мери, душа моя, отвѣчалъ онъ.