ГЛАВА III
Утро было холодное и очень сырое. Туманъ усиливался по мѣрѣ того, какъ я подвигался впередъ, такъ что, казалось, не я бѣжалъ мимо предметовъ, а они бѣжали мимо меня. Это было очень непріятное ощущеніе для такого виноватаго мальчика, какимъ былъ я. Изгороди и овраги, и насыпи натыкались на меня сквозь туманъ и какъ будто кричали во все горло: «А вотъ мальчишка съ чужимъ пирогомъ! держите его!» Скотъ также неожиданно натыкался на меня, таращилъ глаза и вмѣстѣ съ паромъ изъ ноздрей испускалъ крикъ: «Ловите воришку!» Одинъ черный быкъ съ бѣлымъ галстукомъ, — который показался даже мнѣ, подъ вліяніемъ угрызеній совѣсти, похожимъ на пастора, — такъ пристально уставился на меня и такъ укоризненно помоталъ головой въ то время, какъ я бѣжалъ мимо него, что я пробормоталъ, обращаясь къ нему: «Я не виноватъ, сэръ! я взялъ не для себя!» Послѣ того онъ нагнулъ голову, выпустилъ цѣлое облако пара изъ ноздрей и исчезъ, подкидывая задними ногами и махая хвостомъ.
Торопясь изъ всѣхъ силъ, я только что перебрался черезъ оврагъ, отъ котораго было недалеко до батареи, и только что взобрался на насыпь за оврагомъ, какъ увидѣлъ человѣка, сидѣвшаго на землѣ. Онъ сидѣлъ ко мнѣ спиной и, сложивъ руки, качался взадъ и впередъ, во снѣ.
Я подумалъ, что онъ обрадуется, когда я такъ неожиданно появлюсь передъ нимъ съ завтракомъ, а потому тихохонько подошелъ и тронулъ его за плечо. Онъ тотчасъ вскочилъ на ноги, и оказалось, что это не тотъ человѣкъ, котораго я зналъ, а другой.
Этотъ человѣкъ тоже былъ одѣтъ въ грубое сѣрое платье и на ногѣ у него тоже была цѣпь и все было такъ же, какъ у того человѣка, исключая только лица; на головѣ у него была плоская, войлочная съ широкими полями шляпа. Все это я увидѣлъ въ одинъ мигъ, такъ какъ только одинъ мигъ и могъ его видѣть; онъ выругался, хотѣлъ ударить меня, но сдѣлалъ это такъ неловко, что промахнулся, а самъ чуть не свалился съ ногъ, — и бросился бѣжать; разъ, другой онъ споткнулся и исчезъ въ туманѣ.
«Это тотъ молодой человѣкъ, о которомъ мнѣ говорилъ вчера каторжникъ!» подумалъ я, чувствуя, какъ сердце у меня заколотилось, когда я призналъ его. Я увѣренъ, что и печень у меня заболѣла бы, если бы только я зналъ, гдѣ она помѣщается.
Послѣ этого я скоро добѣжалъ до батареи; тамъ былъ вчерашній человѣкъ; онъ пожимался всѣмъ тѣломъ и ковылялъ взадъ и впередъ, точно всю ночь провелъ въ ожиданіи меня. Онъ навѣрное страшно озябъ. Я почти ждалъ, что онъ свалится съ ногъ у меня на глазахъ и умретъ отъ холода. Глаза его глядѣли такъ голодно, что, подавая ему пилу, я подумалъ, что онъ готовъ былъ бы съѣсть и ее, если бы не увидѣлъ моего узелка. На этотъ разъ онъ не перевернулъ меня вверхъ ногами, но оставилъ на мѣстѣ, пока я развязывалъ узелокъ и опорожнялъ карманы.
— Что въ бутылкѣ, мальчикъ? спросилъ онъ.
— Водка, отвѣчалъ я.
Онъ уже совалъ въ ротъ мясо, точно человѣкъ, который торопится его куда-нибудь запихать, а не то, что съѣсть; но тотчасъ же вынулъ его изо рта и отпилъ водки. Онъ такъ сильно дрожалъ всѣмъ тѣломъ, что ему трудно было держать горлышко бутылки между зубами и не разбить его.