При этомъ намекѣ мы встали, чтобы итти домой. Прежде чѣмъ мы дошли до наружныхъ дверей, Стартопъ уже звалъ Друмля «старина», какъ будто бы ничего не случилось. Но старина оставался къ этому не только глухъ, но даже не захотѣлъ итти съ нимъ по одной сторонѣ улицы, такъ что Гербертъ и я, остававшіеся въ городѣ, видѣли, какъ они пошли по улицѣ разными сторонами: Стартопъ впереди, а Друмль волочился позади, какъ онъ это обыкновенно дѣлалъ, когда мы катались въ лодкѣ.
Такъ какъ дверь за нами не заперли, то я оставилъ на минуту Герберта одного и побѣжалъ наверхъ сказать одно слово опекуну. Я нашелъ его въ уборной, онъ усердно мылъ руки.
Я вернулся, чтобы сказать ему, что сожалѣю о происшедшихъ непріятностяхъ и прошу его на меня не сердиться.
— Да! — сказалъ онъ, моя лицо и говоря сквозь брызги воды, — пустяки, Пипъ. Мнѣ право нравится этотъ паукъ.
Онъ моталъ головою, обтираясь полотенцемъ.
— Я радъ, что онъ вамъ нравится, сэръ, — отвѣчалъ я, — но мнѣ онъ не нравится.
— Прекрасно, — согласился опекунъ, — совѣтую вамъ, не водитесь съ нимъ и держитесь отъ него подальше. Но мнѣ онъ нравится, Пипъ; онъ изъ настоящихъ. Если бы я былъ прорицателемъ… Но я не прорицатель…
Онъ выглянулъ изъ-за полотенца и поймалъ мой взглядъ.
— Но я не прорицатель, — продолжалъ онъ, обматывая голову полотенцемъ и старательно вытирая за ушами. — Вы знаете, кто я, не правда ли? Покойной ночи, Пипъ.
— Покойной ночи, сэръ.