Когда мы остались вдвоемъ съ миссъ Гавишамъ, она шепотомъ спросила меня:
— Что, она красива, прекрасна? Вы восхищаетесь ею?
— Каждый, кто ее видитъ, долженъ восхищаться ею, миссъ Гавишамъ!
Она обвила рукой мою шею и наклонила мою голову къ себѣ.
— Любите ее, любите ее, любите ее! какъ она съ вами обращается?
Прежде, чѣмъ я успѣлъ отвѣтить (да и какъ бы я могъ отвѣтить на такой трудный вопросъ), она повторила:
— Любите ее, любите ее, любите ее! если она благосклонна къ вамъ, любите ее, если она оскорбляетъ васъ, любите ее. Слушайте, Пипъ! Я взяла ее въ пріемныя дочери затѣмъ, чтобы ее любили. Я воспитала ее такою, какою она стала, чтобы ее любили. Любите ее!
Она такъ часто повторяла это слово, что, безъ сомнѣнія, знала, что говорила; но если бы это слово было не любовь, а ненависть, отчаяніе… отмщеніе… горькая смерть — то и тогда могло бы звучать не болѣе похожимъ на проклятіе.
— Я скажу вамъ, — продолжала она тѣмъ же страстнымъ шепотомъ, — что такое истинная любовь. Это слѣпая преданность, безспорное самоуничиженіе, безпрекословное подчиненіе, довѣріе и вѣра вопреки насъ самихъ и вопреки всему свѣту; любить — это значитъ предать себя всѣмъ сердцемъ и всей душой обманщику, — какъ это сдѣлала я сама!
Она проговорила это и дико вскрикнула; поднявшись съ кресла, она дико замахала руками въ воздухѣ и упала бы, если бы я не подхватилъ ее на руки.