Что-то хрустнуло у него въ горлѣ, точно у него тамъ былъ механизмъ въ родѣ часовъ, которые собирались бить, и онъ провелъ оборваннымъ, грубымъ рукавомъ но глазамъ.
Сострадая его огорченію и слѣдя глазами за тѣмъ, какъ онъ уплеталъ пирогъ, я осмѣлился сказать ему:
— Я радъ, что онъ вамъ по вкусу.
— Ты что-то сказалъ?
— Я сказалъ, что я радъ, что пирогъ вамъ по вкусу.
— Спасибо, мальчикъ. Да, онъ вкусный.
Я часто наблюдалъ за пашей дворовой собакой, когда она ѣла, и замѣтилъ рѣшительное сходство между тѣмъ, какъ она ѣла и какъ ѣлъ этотъ человѣкъ. Всѣ ухватки у него были рѣшительно собачьи.
— Я боюсь, что вы ничего ему не оставите, — сказалъ я застѣнчиво, послѣ молчанія, во время котораго я колебался, сдѣлать ли мнѣ это замѣчаніе, или нѣтъ, считая его не совсѣмъ вѣжливымъ. — Въ нашей кладовой, гдѣ я это взялъ, больше ничего не достанешь.
Только увѣренность, что это такъ на самомъ дѣлѣ, вынудила у меня такое признаніе.
— Оставить для него? Для кого это? — спросилъ мой новый, пріятель переставая жевать корочку пирога.