Она прочитала мнѣ то, что написала на дощечкѣ; это было коротко и ясно, но, очевидно, она желала отклонить отъ меня всякое подозрѣніе въ томъ, что я могу воспользоваться этими деньгами. Я взялъ дощечки изъ ея руки; рука эта опять задрожала и особенно сильно въ то время, какъ она снимала съ шеи цѣпочку, на которой висѣлъ карандашъ, и подала мнѣ и то- и другое, не глядя на меня.
— Мое имя стоитъ на первой дощечкѣ. Если вы когда-нибудь сможете написать подъ нимъ: «я прощаю ей», хотя бы долго спустя послѣ того, какъ мое разбитое сердце обратится въ прахъ, — пожалуйста, сдѣлайте это!
— О, миссъ Гавишамъ, — сказалъ я, — позвольте мнѣ сдѣлать это теперь. Много было печальныхъ ошибокъ, и моя жизнь была слѣпая и неудачная жизнь; я самъ слишкомъ нуждаюсь въ прощеніи и исправленіи, чтобы сердиться на васъ.
Она впервые повернула ко мнѣ свое лицо и, къ моему удивленію, могу даже сказать, ужасу, упала на колѣни предо мной, со сложенными руками, такъ, какъ, вѣроятно, она ихъ складывала, когда ея бѣдное сердце было молодо и свѣжо и не разбито, и она молилась Богу около своей матери.
Видѣть ее, съ ея бѣлыми волосами и изможденнымъ лицомъ, у моихъ ногъ, — это зрѣлище глубоко потрясло меня. Я умолялъ ее встать и обвилъ ее руками, чтобы помочь ей; но она сжала ту изъ моихъ рукъ, которую успѣла поймать, опустила на нее голову и зарыдала. Я никогда до сихъ поръ не видѣлъ, чтобы она пролила хотя бы одну слезу, и въ надеждѣ, что слезы ея облегчатъ, я наклонился надъ нею, не говоря ни слова. Она уже не стояла на колѣняхъ, а прямо лежала на полу.
— О! — вскрикивала она съ отчаяніемъ. — Что я сдѣлала! Что я сдѣлала!
— Если вы думаете, миссъ Гавишамъ, о томъ, что вы сдѣлали злого относительно меня, то позвольте мнѣ отвѣтить. Очень мало. Я бы, все равно, полюбилъ Эстеллу, гдѣ бы ее не встрѣтилъ… Она вышла замужъ?
— Да.
Вопросъ былъ лишній, такъ какъ полное запустѣніе въ этомъ заброшенномъ домѣ, ясно говорило, что ея здѣсь нѣтъ.
Миссъ Гавишамъ продолжала стонать: