— Погоди минутку, дорогой мальчикъ, — сказалъ Гербертъ, — и я сейчасъ кончу. Его злой геній, Компейсонъ, негодяй изъ негодяевъ, зная, что онъ прячется, и зная, почему онъ это дѣлаетъ, воспользовался впослѣдствіи этой тайной, чтобы держать его въ нищетѣ, и заставлять работать на себя, какъ негра. Мнѣ стало вчера вечеромъ ясно, что это и есть причина ненависти къ нему Провиса.
— Я бы особенно желалъ знать, Гербертъ, говорилъ ли онъ тебѣ: когда все это случилось?
— Постой, дай вспомнить. Онъ выразился такъ: добрыхъ двадцать лѣтъ тому назадъ и почти сейчасъ же послѣ того, какъ я связался съ Компейсономъ. Сколько лѣтъ тебѣ было, когда ты встрѣтился съ нимъ на кладбищѣ?
— Думаю, что мнѣ шелъ седьмой годъ.
— Ай! Это случилось значитъ три или четыре года передъ тѣмъ; по его словамъ, ты напомнилъ ему маленькую дѣвочку, таинственная потеря которой такъ его огорчила; она была приблизительно твоихъ лѣтъ.
— Гербертъ, — сказалъ я, послѣ краткаго молчанія, торопливымъ шепотомъ, — посмотри на меня.
— Гляжу, милый мальчикъ.
— Дотронься до меня.
— Дотронулся, милый мальчикъ.
— Ты не боишься, что я въ жару, или что моя голова разстроена происшествіемъ прошлой ночи?