— Милордъ, я уже получилъ приговоръ къ смерти отъ Всевышняго, но склоняюсь и передъ вашимъ.
Слова эти произвели впечатлѣніе, и судья какъ-то скомкалъ остальную часть своей рѣчи.
Я серьезно надѣялся, что онъ умретъ прежде, чѣмъ судья успѣетъ составить свой докладъ, но изъ опасенія, какъ бы онъ не протянулъ до этого ужасного дня, началъ въ ту же ночь писать петицію на имя министра внутреннихъ дѣлъ, излагая все, что я зналъ, и сообщая о томъ, что онъ вернулся ради меня.
Я писалъ усердно и такъ трогательно, какъ только могъ, и когда окончилъ прошеніе и послалъ его, то написалъ еще нѣсколько писемъ людямъ, на милосердіе которыхъ я надѣлся.
Но по мѣрѣ того, какъ протекали дни, я сталъ замѣчать, что больной становился все тише и лежалъ неподвижно, уставясь глазами въ бѣлый потолокъ; лицо его потускнѣло и только отъ какого-нибудь моего слова оно прояснялось на минуту, съ тѣмъ, чтобы опять потускнѣть. Порою онъ совсѣмъ не могъ говорить и отвѣчалъ мнѣ только легкимъ пожатіемъ руки, и я научился хорошо понимать его.
На десятый день я замѣтилъ еще болѣе значительную перемѣну въ его лицѣ. Глаза его были обращены къ двери и оживились, когда я вошелъ.
— Дорогой мальчикъ, — сказалъ онъ, когда я сѣлъ къ нему на постель, — я ужо думалъ, что ты опоздалъ. Но не вѣрилъ этому.
— Я нисколько не опоздалъ. Я дожидался у воротъ.
— Ты всегда дожидаешься у воротъ; не правда ли, дорогой мальчикъ?
— Да; чтобы не терять ни минуты времени.