Я смутился, потому что проговорился. Но дѣло было сдѣлано, и я отвѣчалъ:
— Красивая, молодая лэди у миссъ Гавишамъ; она красивѣе всѣхъ въ мірѣ, и она мнѣ ужасно нравится, и ради нея я хочу быть джентльменомъ.
Послѣ такого безумнаго признанія я сталъ бросать въ рѣку сорванную траву, которую держалъ въ рукахъ, съ такимъ видомъ, какъ будто бы самъ готовился броситься вслѣдъ за ней.
— Вы хотите быть джентльменомъ, чтобы досадить или чтобы угодить ей? — спросила Бидди, помолчавъ.
— Не знаю, — отвѣчалъ я угрюмо.
— Мнѣ кажется, — хотя вамъ, конечно, лучше знать, что если вы хотите досадить ей, то было бы лучше и достойнѣе не обращать на ея слова никакого вниманія. А если вы хотите ей угодить, то мнѣ кажется, — хотя вамъ лучше знать, — что она этого не стоитъ.
Она сказала то самое, что я много, много разъ думалъ про себя. Она сказала то самое, что было совершенно очевидно для меня и въ настоящую минуту. Но какъ могъ я, бѣдный, ослѣпленный деревенскій парень, избѣжать своей судьбы, которая такъ жестока, что часто губитъ лучшихъ и мудрѣйшихъ изъ людей?
— Все это вполнѣ вѣрно, — сказалъ я Бидди:- но что же дѣлать, когда она такъ страшно нравится мнѣ?
Короче сказать, я уткнулся послѣ этого лицомъ въ траву и, ухватившись руками за волосы, принялся ихъ теребить. Бидди была благоразумнѣйшая изъ дѣвушекъ, и она больше не пыталась разсуждать со мной. Она тихонько отвела своими ласковыми, хотя и огрубѣлыми отъ работы руками мои руки отъ волосъ. Затѣмъ она стала тихо гладить меня по плечу, а я, закрывъ лицо рукавомъ, плакалъ такъ же горько, какъ тогда, около пивоварни, и почувствовалъ смутно, что кто-то, — а можетъ быть, и всѣ — очень меня обидѣли.
— Бидди, — сказалъ я, когда мы возвращались домой, — я желалъ бы, чтобы вы меня вылѣчили.