Мистеръ Пёмбельчукъ накладывалъ мнѣ на тарелку и крылышко пулярки, и лучшій кусочекъ языка. (Уже и помину не было о неизвѣстныхъ безславныхъ кускахъ свинины). Себя же онъ почти совсѣмъ забывалъ.
-- О, пулярка, пулярка! ты мало думала, восклицалъ Пёмбельчукъ, обращаясь къ жареной птицѣ:-- мало ты думала, когда была цыпленкомъ, къ чему тебя готовила судьба; мало думала, что тебѣ суждено служить завтракомъ такому... Назовите это, если хотите, слабостью, продолжалъ Пёмбельчукъ, вставая:-- но позвольте, позвольте!...
Теперь уже было излишнимъ говорить каждый разъ: "сдѣлайте одолженіе", и потому онъ, безъ дальнѣйшихъ церемоній, жалъ мнѣ руку. Какъ онъ, такъ часто пожимая мнѣ руку, не обрѣзался моимъ ножомъ -- я право не могу понять.
-- А ваша сестра, началъ онъ опять послѣ небольшаго молчанія:-- которая имѣла честь васъ вскормить отъ руки? Горько подумать, что она теперь болѣе не въ-состояніи постигать вполнѣ всю честь... Но позвол...
Я видѣлъ, что онъ опять хотѣлъ вскочить и потому перебилъ его:
-- Выпьемте за ея здоровье.
-- Вотъ... воскликнулъ Пёмбельчукъ, откинувшись на спинку кресла и какъ-бы ослабѣвъ отъ восхищенія: -- вотъ это походитъ на васъ, сэръ! (Кто былъ этотъ сэръ -- я не знаю, но только навѣрно не я, хотя въ комнатѣ не было никого, кромѣ насъ двоихъ).-- Вотъ это благородно, сэръ: всегда прощать и быть любезнымъ. Пожалуй, это покажется простому человѣку глупымъ повтореніемъ, но... прибавилъ подлый Пёмбельчукъ, ставя стаканъ на столъ и вскакивая съ мѣста:-- но позвольте...
Послѣ того онъ опять сѣлъ и выпилъ за здоровье сестры моей.
-- Не забывая дурныхъ сторонъ ея характера, сказалъ онъ:-- будемъ надѣяться, однако, что она имѣла всегда хорошія побужденія и желала вамъ добра.
Я начиналъ замѣчать уже, что лицо Пёмбельчука все болѣе-и-болѣе краснѣло; что же касается меня, то я чувствовалъ, что мое лицо горѣло и какъ-бы налилось виномъ. Я сообщилъ Пёмбельчуку, что желалъ бы примѣрить новое платье у него въ домѣ, и онъ пришелъ въ восторгъ отъ этой чести. Я ему сказалъ причины, которыя заставляли меня избѣгать всеобщаго, празднаго любопытства въ селѣ. Пёмбельчукъ и за это началъ превозносить меня до небесъ. Онъ далъ мнѣ понять, что только онъ одинъ достоинъ моей довѣренности, и кончилъ обычнымъ "позвольте?" Потомъ онъ нѣжно освѣдомился, помню ли я нашу дѣтскую игру въ сложеніе, и какъ мы вмѣстѣ пошли съ нимъ, чтобъ записать меня ученикомъ къ Джо, словомъ, помню ли я, какъ онъ всегда былъ моимъ лучшимъ другомъ и любимцемъ? Еслибъ я выпилъ вдесятеро болѣе, чѣмъ теперь, то и тогда бы я хорошо помнилъ, что онъ никогда не находился въ такихъ нѣжныхъ отношеніяхъ со мною и въ глубинѣ своего сердца отвергнулъ бы самую мысль о такихъ отношеніяхъ. Но, несмотря на все это, помнится мнѣ, я тогда чувствовалъ, что очень ошибался насчетъ Пёмбельчука и что онъ былъ очень-разсудительный, практическій человѣкъ и славный, добрый малый.