Мы углубились въ улицы Сити и, наконецъ, вошли въ одинъ полицейскій судъ. Засѣданіе давно уже началось, и народъ толпился до самыхъ дверей. Подсудимый стоялъ передъ судьями и, переминаясь съ ноги на ногу, что-то жевалъ. Мистеръ Джаггерсъ допрашивалъ какую-то женщину -- его всѣ страшно боялись и трепетали, и женщина, и судьи, и всѣ остальные. Когда, кто бы то ни былъ, говорилъ несогласно съ его мнѣніемъ, онъ тотчасъ же требовалъ, чтобъ слова его записали. Когда кто не хотѣлъ признаваться, онъ говорилъ: "я заставлю васъ"; когда же тотъ признавался, онъ кричалъ: "вотъ я и вывелъ васъ на чистую воду!" Судьи дрожали отъ каждаго его движенія, отъ самаго кусанія ногтей. Воры и поимщики безмолвно восхищались его рѣчами и трепетали, когда онъ насупливалъ брови. Я, право, не могъ разобрать, которую сторону онъ защищалъ, ибо онъ, казалось, одинаково распоряжался обѣими сторонами. Я знаю только, что кргда я уходилъ, онъ, былъ не на сторонѣ судей, ибо предсѣдательствовавшій какъ-то судорожно шевелилъ ногами подъ столомъ, тогда-какъ мистеръ Джаггерсъ громилъ его, какъ представителя британскаго права и правосудія.
XXV.
Бентли Друммелъ былъ человѣкъ до того надутый, что, даже читая книгу, казалось, дулся на автора, какъ-будто тотъ нанесъ ему личное оскорбленіе, потому и новыя знакомства онъ заключалъ не-очень-любезно. Онъ былъ тяжелъ по наружности, въ движеніяхъ и пониманіи, даже до соннаго выраженія лица и неповоротливаго языка, который такъ же тяжело болтался у него во рту, какъ онъ самъ по комнатамъ. Онъ былъ лѣнивъ, гордъ, скупъ, скрытенъ и подозрителенъ. Друммель происходилъ отъ богатыхъ родителей изъ Сомерсетшира, которые няньчили его, пока не хватились, что онъ уже въ лѣтахъ, а совершенный олухъ; поэтому, когда Друммель попалъ къ мистеру Покету, онъ былъ уже головою выше этого джентльмена и на столько же глупѣе большинства джентльменовъ.
Стартопъ, избалованный матерью, былъ воспитанъ дома, а не въ школѣ, какъ бы слѣдовало; онъ былъ очень привязанъ къ своей матери и всегда отзывался о ней съ восторгомъ. Черты лица его имѣли женственную нѣжность, и вообще онъ былъ "какъ вы можете видѣть, хотя никогда ея не видали, говорилъ мнѣ Гербертъ: вылитый портретъ матери".
Послѣ этого очень естественно, что я ближе сошелся съ нимъ, нежели съ Друммелемъ. Съ первыхъ дней нашего катанья въ лодкахъ, мы, бывало, рядомъ возвращались домой, разговаривая между собою, тогда-какъ Бентли Друммель плылъ за нами слѣдомъ въ камышахъ, подъ нависшими берегами. Онъ пробирался бережкомъ, словно земноводное какое, хотя бы теченіемъ и влекло его на средину рѣки. Когда я теперь вспомню о немъ, мнѣ всегда представляется, что мы плывемъ посреди рѣки съ Стартопомъ, при лучахъ заходящаго солнца, или при лунномъ свѣтѣ, а онъ крадется за нами сторонкою въ полумракѣ.
Гербертъ былъ моимъ закадычнымъ товарищемъ и другомъ. Я пустилъ его въ долю въ пользованіи моей лодкой, что было поводомъ къ частымъ прогулкамъ его въ Гаммерсмиѳъ; а доля въ пользованіи его комнатами часто соблазняла меня на путешествіе въ городъ. Мы бывали на дорогѣ между этими двумя станціями во всякій часъ дня и ночи. До-сихъ-поръ я сохранилъ нѣкоторую слабость къ этой дорогѣ, (хотя она далеко не такъ живописна теперь, какъ была въ то время) -- такъ прочны склонности, пріобрѣтенныя въ впечатлительные годы неразочарованной юности и блестящихъ надеждъ.
Чрезъ мѣсяцъ мы два послѣ моего поступленія къ мистеру Покету, къ нему заѣхала мистрисъ Камилла съ мужемъ; она была сестра мистера Покета, заѣхала также и Джіорджіана, которую я видѣлъ у миссъ Гавишамъ вмѣстѣ съ ними; она была двоюродная сестра мистера Покета, довольно-противная, старая дѣва, у которой религія перешла въ ханжество, а любовь -- въ желчь. Эти особы ненавидѣли меня со всѣмъ ожесточеніемъ разочарованной алчности; но, въ настоящемъ моемъ положеніи, разумѣется, ухаживали за мною и льстили мнѣ самымъ низкимъ образомъ. О мистерѣ Покетѣ относились снисходительно, какъ о взросломъ ребенкѣ, непонимавшимъ своихъ выгодъ. Мистрисъ Покетъ была у нихъ въ крайнемъ небреженіи; впрочемъ, онѣ сожалѣли о ея разочарованіи, сознавая всю горечь этого чувства.
Такова была обстановка мѣста, гдѣ я долженъ былъ приняться за свое воспитаніе. Я вскорѣ сдѣлался большимъ кутилой и въ нѣсколько мѣсяцевъ издержалъ сумму, которую счелъ бы баснословною, еслибъ не свѣрилъ ее по счетамъ; но все же, съ грѣхомъ пополамъ, я занимался своимъ образованіемъ и, время-отъ-времени, принимался прилежно за свои книги. Впроченъ, тутъ не было иной заслуги, кромѣ достаточнаго количества здраваго смысла, чтобъ понять свое невѣжество. Съ мистеромъ Покетомъ, съ одной стороны, и Гербертомъ, съ другой, всегда готовыми помочь мнѣ въ случаѣ нужды и постоянно-поощрявшими меня къ занятіямъ, я необходимо долженъ былъ быстро подвигаться впередъ. Развѣ только такой олухъ, какъ Друммель, могъ бы не воспользоваться столь удобнымъ случаемъ.
Нѣсколько недѣль не видавшись съ Уемикомъ, я вздумалъ написать ему записочку, обѣщая въ назначенный мною вечеръ посѣтить его въ собственномъ домѣ. Онъ отвѣчалъ, что будетъ очень-радъ меня видѣть у себя, и просилъ, чтобъ я зашелъ за нимъ въ контору въ шесть часовъ. Я отправился и засталъ его въ то самое время, когда онъ пряталъ ключъ отъ денежнаго сундука себѣ за спину, а часы били шесть часовъ.
-- Думаете ли вы пройтись пѣшкомъ въ Уольворѳъ? спросилъ онъ.