Я былъ того же мнѣнія. Въ подобныхъ обстоятельствахъ я считалъ себя дѣловымъ человѣкомъ -- дѣятельнымъ, рѣшительнымъ, хладнокровнымъ. Когда я всѣ свои долги списывалъ съ отдѣльныхъ бумажекъ на общій листъ, я сравнивалъ ихъ и отмѣчалъ черточкой: при каждой черточкѣ мною овладѣвало какое-то великолѣпное чувство довольства самимъ собою. Когда уже мнѣ не оставалось болѣе ничего отмѣчать, я свертывалъ въ одинаковую форму всѣ записки и счеты, надписывалъ на задней сторонѣ ихъ содержаніе, и связывалъ, въ симметрическія пачки. Потомъ тоже дѣлалъ и для Герберта, который скромно замѣчалъ, что онъ не имѣлъ моего административнаго генія. Покончивъ это занятіе, я чувствовалъ, что устроилъ и его дѣла.
Мои способности къ дѣламъ выразились еще въ другой важной мѣрѣ, которую я называлъ "оставлять поле". Напримѣръ: положимъ, долги Герберта составляли сто шестьдесятъ четыре фунта и четыре съ половиною пенса, тогда я говорилъ: "оставь поле и пиши круглымъ числомъ двѣсти фунтовъ!" Или, положимъ, мои долги были въ четверо болѣе его долговъ, а оставлялъ поле и ставилъ круглымъ числомъ семьсотъ фунтовъ. Я очень, уважалъ разумность этого поля, но долженъ теперь признаться, что это было очень-разорительное самообольщеніе. Мы всегда дѣлали новое долги и наполняли оставленное поле и часто даже, полагаясь на чувство свободы и состоятельности, перебирали и начинали другое поле.
Но, послѣ такой ревизіи нашихъ дѣлъ нами овладѣвало чудное спокойствіе, и я убѣждался все болѣе-и-болѣе въ моихъ рѣдкихъ способностяхъ. Довольный своими трудами, методою и комплиментами Герберта, я долго съ удовольствіемъ сиживалъ между моими и Гербертовыми пачьками счетовъ. Въ эти минуты я скорѣе чувствовалъ себя цѣлымъ банкомъ, нежели частнымъ лицомъ.
Во время этихъ важныхъ занятій мы обыкновенно запирали двери, чтобъ насъ не безпокоили. Однажды, только что я началъ ощущать успокоительное дѣйствіе "поля", какъ вдругъ, какое-то письмо упало къ вамъ въ комнату чрезъ отверзтіе въ двери. "Это письмо тебѣ, Гендель," сказалъ Гербертъ, вставая и передавая мнѣ его, "надѣюсь, ничего не случилось худаго" прибавилъ онъ, указывая на черную кайму и печать.
Письмо было подписано "Тряббъ и Комп." и заключало въ себѣ слѣдующія извѣстія: во-первыхъ, что я былъ "почтеннѣйшій сэръ", а вовторыхъ, что мистрисъ Гаржери скончалась въ прошедшій понедѣльникъ, вечеромъ въ 6 часовъ и 20 минутъ, а похороны ея назначены въ будущій понедѣльникъ въ три часа по полудни.
XXXV.
Въ первый разъ на моемъ жизненномъ пути разверзалась могила, и страшною, зіяющею бездною показалась она мнѣ. Образъ моей сестры, въ знакомомъ покойномъ креслѣ, у кухоннаго очага, преслѣдовалъ меня день и ночь. Мысль, что ея не было на обычномъ мѣстѣ, казалась мнѣ совершенною невозможностью; въ послѣднее время, я рѣдко вспоминалъ о ней, а теперь она не выходила у меня изъ головы: на улицѣ мнѣ казалось, что она непремѣнно должна идти за мною, дома -- что она вотъ сейчасъ постучится въ дверь. Даже мои комнаты, съ которыми никогда не были связаны воспоминанія о ней, напоминали ея смерть. Мнѣ все мерещился ея голосъ, ея лицо, какъ-будто я привыкъ ее здѣсь видѣть.
Я не могъ очень любить свою сестру, но смерть даже недорогаго сердцу человѣка въ-состояніи поразить насъ. Подъ вліяніемъ этого чувства (за неимѣніемъ болѣе-нѣжнаго), мною овладѣло страшное негодованіе къ тому неизвѣстному лицу, которое причинило моей сестрѣ столько страданій, и имѣй я достаточныя улики противъ Орлика или кого другаго, я былъ бы въ-состояніи преслѣдовать его до послѣдней крайности.
Написавъ Джо письмо, въ которомъ я утѣшалъ его и обѣщалъ непремѣнно пріѣхать на похороны, я провелъ эти нѣсколько дней, остававшіеся до отъѣзда, въ томъ странномъ настроеніи, которое только-что описалъ. Я выѣхалъ рано утромъ и пріѣхалъ къ "Синему Вепрю" какъ-разъ во-время, чтобъ поспѣть пѣшкомъ въ кузницу.
Погода стояла прекрасная, лѣтняя, и эта прогулка живо напомнила мнѣ то время, когда я былъ маленькое, беззащитное существо, и рука сестры моей тяготѣла надо мною; но всѣ непріятныя воспоминанія какъ-то сглаживались, все смягчалось, все даже до хлопушки. Теперь и запахъ разцвѣтшихъ бобовъ и клевера, казалось, шепталъ мнѣ, что прійдетъ день, когда я пожелаю, чтобъ другіе, подъ успокоительнымъ вліяніемъ прекраснаго солнечнаго дня, смягчались при мысли обо мнѣ.