Миссъ Гавишамъ, пока мы играли, сидѣла, какъ трупъ, въ своемъ бѣломъ платьѣ съ отдѣлкою будто изъ бумажнаго пепла. Я въ то время не слыхалъ еще о давно-похороненныхъ тѣлахъ, которыя разсыпаются въ прахъ въ ту минуту, когда до нихъ коснутся; съ-тѣхъ-поръ мнѣ часто приходила въ голову мысль, что отъ прикосновенія солнечнаго луча и она разсыпалась бы въ прахъ.
-- Онъ валета зоветъ хлапомъ, этотъ мальчишка! презрительно сказала Эстелла прежде, чѣмъ мы кончили первую игру. "И что у него за грубыя руки! И что за толстые сапоги!"
Мнѣ прежде никогда не приходило въ голову стыдиться своихъ рукъ, но теперь я началъ считать ихъ самою неприличною парою. Ея презрѣніе было такъ сильно, что заразило и меня.
Она выиграла, и я сталъ сдавать, но засдался, какъ и легко было ожидать, когда она высматривала, не ошибусь ли я: она тотчасъ объявила, что я неловкій, мужицкій мальчишка.
-- Ты ничего о ней не говоришь, замѣтила мнѣ миссъ Гавишамъ, слѣдя за нами. Она столько неиріятностей наговорила тебѣ, а ты о ней ничего не говоришь. Что ты о ней думаешь?
-- Я бы не хотѣлъ сказать, запинаясь, промолвилъ я.
-- Скажи мнѣ на-ухо, произнесла миссъ Гавишамъ, нагнувшись.
-- Я думаю, что она очень горда, сказалъ я шопотомъ.
-- А еще что?
-- И что она очень-хорошенькая.