-- Никогда! От колыбели и до могилы.
-- Ну, что делать! -- сказал он, тотчас позабыв о своем намерении, и снова принялся разглядывать корректуры с тихим смехом.
-- Однако же меня все-таки напечатали! Первый порыв честолюбия, рожденный на бедном ложе моего отца, наконец-то удовлетворен! -- продолжал он. -- Золотой смычок, движимый рукою волшебника, издал полный и совершенный звук! Когда же это случилось, мой Кристофер !
-- Что случилось, сэр?
-- Вот это! -- Он любовался корректурами, держа их в вытянутой руке. -- Когда это на-пе-ча-тали?
Тут я подробно рассказал ему обо всем, а он снова схватил меня за руку и проговорил:
-- Дорогой Кристофер, вам, наверное, будет приятно услышать, что вы -- орудие в руках Судьбы. Так оно и есть.
Какие-то меланхолические мысли пронеслись у меня в голове, и я покачал ею и сказал:
-- Быть может, все мы орудия судьбы.
-- Я не это имел в виду, -- отозвался он, -- я не делаю столь широких обобщений. Я ограничиваю себя одним этим случаем. Выслушайте меня внимательно, мой Кристофер! Отчаявшись избавиться своими силами от рукописей, лежащих в моем багаже (все они, куда бы я их ни посылал, неизменно возвращались мне), я лет семь назад оставил здесь свой багаж, лелея последнюю отчаянную надежду, что либо эти слишком, слишком правдивые рукописи никогда ко мне не вернутся, либо кто-нибудь другой, не такой неудачник, как я, подарит их миру. Вы слушаете меня, Кристофер?