-- Обмойте и перевяжите вашу ногу,-- сказала Генріетта ласковымъ голосомъ.-- Позвольте подать вамъ воды и полотенце.
Тутъ женщина вдругъ судорожно схватила ея руку и, закрывъ ею свои глаза, принялась рыдать; ея грудь высоко поднималась, глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ. Видно было, что она была сильно взволнована.
Давно, должно быть, ей не приходилось видѣть ни отъ кого никакого участія.
Потомъ она обмыла и перевязала ногу. Генріетта накормила ее и посовѣтовала обогрѣться и обсушить передъ огнемъ свое вымокшее платье. Странница покорно усѣлась у огня и, не снимая съ головы изодранной косынки, согрѣвала голову ладонями своихъ рукъ. Вдругъ, оторвавъ глаза отъ огня, она обратилась къ Генріеттѣ:
-- Вы, навѣрное, думаете теперь, что я была когда-то красавицей? Да, была, смѣю сказать, и красавицей не изъ послѣднихъ. Посмотрите, какіе у меня еще и теперь волосы...
И она съ яростью взъерошила обѣими руками свои роскошные волосы и отбросила ихъ назадъ.
-- Вы чужая въ этомъ мѣстѣ?-- спросила Генріетта.
-- Чужая?-- отвѣчала она словно сквозь сонъ, глядя въ огонь.-- Да, чужая... лѣтъ десять, двѣнадцать какъ стала чужая. Много воды утекло съ той поры. Я совсѣмъ не узнаю этой страны.
-- Вы были далеко?
-- Очень далеко -- за морями. Цѣлые мѣсяцы ѣзды по морю и сушѣ. Я была тамъ, куда возятъ арестантовъ. Я сама была арестантомъ,-- сказала она вдругъ, поднимая на хозяйку свои большіе глаза.