Старуха зачавкала, замямлила, заморгала глазами, замотала головой, вынула откуда-то сальный огарокъ, поднесла его дрожащею рукою къ горящимъ угольямъ, затеплила его кое-какъ и поставила на столъ. Грлзная свѣтильня горѣла сперва тускло, и прежде чѣмъ полуслѣпая бабушка могла различить что-нибудь, женщина сѣла на скамейку, сорвала съ головы грязную косынку о положила ее на столъ подлѣ себя; потомъ она сложила руки на груди и опустила глаза въ землю. Нѣсколько минутъ обѣ женщины молчали.
-- Стало быть, моя красотка велѣла тебѣ сказать что-нибудь мнѣ на словахъ?.. Что же ты не говоришь?.. Ну, что она сказала?
-- Взгляни!-- сказала вмѣсто отвѣта незнакомка.
Старуха испуганно вскинула на нее глазами, тотчасъ же перевела глаза на стѣны, на потолокъ, опять на нее.
Незнакомка сказала:
-- Взгляни попристальнѣе еще разъ, матушка!
Старуха опять обвела взглядомъ комнату; затѣмъ схватила свѣчу, подвесла ее къ лицу незнакомки и вдругъ, всмотрѣвшись въ ея лицо, испустила пронзительный крикъ и кинулась къ ней на шею.
-- Ты ли это, дѣвочка моя Алиса? Дочка моя, красотка моя? Живехонька, здоровехонька! Опять воротилась къ своей матери!
И, повиснувъ на ея груди, старуха перекачивалась изъ стороны въ сторону, не замѣчая, что дочь принимаетъ холодно ея ласки,
-- Дочка моя! Алисушка моя! Красотка моя! Опять ты въ родномъ гнѣздѣ!