То самое лицо, которое, нѣсколько часовъ тому назадъ смотрѣло на нее со слезами благодарности, пылало теперь ненавистью къ ней; рука странницы была сжата въ кулакъ.
Генріетта въ страхѣ прижалась къ брату.
-- Чего ты хочешь? Что я тебѣ сдѣлала?-- сказала она.
-- Что ты сдѣлала? Ты пригрѣла меня у огня, напоила меня, накормила и на дорогу дала мнѣ денегъ... Ты смѣла отнестись ко мнѣ съ состраданіемъ, ты, имя которой для меня ненавистно. Если моя слеза упала на твою руку, пусть рука твоя отсохнетъ; если я прошептала тебѣ ласковое слово, пусть оглохнетъ твое ухо! Проклятіе на домъ, гдѣ я отдыхала! Стыдъ и позоръ на твою голову! Проклятіе на все, что тебя окружаетъ!
И, выговоривъ послѣднія слова, Алиса кинула монету на полъ и придавила ее ногой.
-- Пусть обратятся въ прахъ твои деньги. Не надо мнѣ ихъ ни за какія блага, ни за царство небесное! Я скорѣе бы оторвала свою израненную ногу, чѣмъ обсушила бы ее еще въ твоемъ проклятомъ домѣ!
Генріетта стояла блѣдная и дрожащая, удерживая брата, чтобы тотъ не мѣшалъ этой женщинѣ высказаться.
-- Ты сжалилась надо мной,-- слышала она гнѣвный голосъ дикой женщины,-- и простила мои прегрѣшенія,-- хорошо, я поблагодарю тебя, я помолюсь за тебя передъ смертью, за тебя и за весь родъ твой!
И, взмахнувъ кулакомъ, она исчезла во мракѣ. Вѣтеръ на мигъ ворвался въ растворенную дверь, затѣмъ дверь захлопнулась и все исчезло.
Мать и дочь брели опять по глухому пустырю; вѣтеръ стоналъ и рвалъ ихъ одежду, и старуха хныкала, цѣпляясь за одежду дочери. Наконецъ, дочь оттолкнула ее и пошла впередъ.