-- И я люблю.
Тѣмъ и кончился разговоръ, Тутсъ не могъ ужъ больше ничего придумать, а Павлу хотѣлось остаться одному,-- тогда онъ могъ бы, сколько хотѣлъ, думать о своей дорогой Флоренсѣ.
Долго не могъ сомкнуть глазъ въ эту ночь маленькій Домби, долго онъ вертѣлся съ боку на бокъ; все кругомъ него было такъ чуждо, темно, неприглядно; что-то тяжелое лежало у него на сердцѣ; какая-то глубокая грусть одолѣвала его. Кругомъ него, около, за стѣной слышалось тяжелое дыханіе спящихъ, вздохи, кашель, бредъ... Наконецъ Павелъ заснулъ, и ему пригрезилось, какъ онъ гуляетъ съ Флоренсой въ прекрасномъ саду, какъ будто любуются они цвѣтами и подходятъ къ огромному подсолнечнику, который вдругъ превратился въ мѣдный тазъ и престрашнымъ голосомъ загудѣлъ надъ самымъ его ухомъ.
Онъ открылъ глаза. Было пасмурное осеннее утро; мелкій дождикъ моросилъ въ стекла, и мѣдный тазъ гудѣлъ по всему дому, сзывая къ ученью.
Такъ со дня на день и потянулась его жизнь въ домѣ доктора Блимбера: чинная, скучная жизнь. Ахъ, какихъ одинокимъ, чужимъ, больнымъ чувствовалъ онъ здѣсь себя!
По утрамъ онъ учился съ Корнеліей, и какіе трудные, непонятные были эти уроки! Ни миссъ Корнелія, ни докторъ Блдмберъ не хотѣли понять, что онъ малъ и слабъ и не можетъ много учиться. Они заставляли его учить греческій и латинскій языки и много еще другихъ трудныхъ вещей; ребенокъ изъ силъ выбивался, чтобы хоть что-нибудь понять, и ничего не понималъ. Иногда, выбившись изъ силъ, онъ говорилъ сквозь слезы:
-- Ахъ, я ничего не понимаю! Вотъ если бы позвать сюда старика Глубба, я бы лучше сталъ понимать. Прикажите его позвать, миссъ!
-- Какія ты глупости говоришь, Домби!-- съ досадой отвѣчала на это Корнелія.-- Не смѣй никогда говорить о Глуббѣ! Тутъ не мѣсто этимъ уродамъ.
И Павелъ, грустно вздохнувъ, опять принимался за трудные уроки.
Всю недѣлю онъ только и думалъ, что о субботѣ, когда его милая Флоренса приходила за нимъ, несмотря ни на какую погоду, и брала его къ себѣ.