Дальняя моя тетушка съ отцовской стороны, о которой я разскажу подробно позднѣе, представляла собою, такъ сказать, главу нашего семейства. Она была замужемъ, но когда ея мужъ покинулъ ее и уѣхалъ въ Индію, моя тетушка приняла свою дѣвическую фамилію -- миссъ Бетси Тротвудъ, купила себѣ домикъ у морского берега, довольно далеко отъ нашего мѣста жительства, и жила тамъ съ одною только прислугою въ полнѣйшемъ уединеніи.
Мой отецъ одно время былъ любимцемъ этой тетушки, но она никакъ не могла ему простить, что онъ вздумалъ жениться на моей молоденькой матери, будучи вдвое старше ея. Миссъ Бетси такъ и не видалась больше съ моимъ отцомъ, который умеръ черезъ годъ послѣ своей женитьбы и, какъ было уже сказано, за нѣсколько мѣсяцевъ до моего появленія на бѣлый свѣтъ.
Въ самый день моего рожденія, однако, эта таинственная тетка навѣстила мою мать. Она нагнала на маму не мало страху, какъ своимъ неожиданнымъ появленіемъ, такъ и тѣмъ рѣшительнымъ тономъ, съ какимъ заявила, что соглашается быть крестной матерью новорожденной, съ условіемъ, что малютку назовутъ ея именемъ и фамиліею. Когда же миссъ Бетси объявили, что никакой новорожденной нѣтъ, а есть малютка-мальчикъ, который въ честь умершаго отца будетъ называться Давидомъ Копперфильдомъ, то обманутая въ своихъ ожиданіяхъ миссъ Бетси Тротвудъ, не сказавъ ни слова и ни съ кѣмъ не простившись, въ сильнѣйшемъ негодованіи схватила свою шляпу, наскоро кое какъ надѣла ее на голову и навсегда исчезла изъ нашего домика, оставивъ по себѣ впечатлѣніе грозной разгнѣванной феи, про которыхъ разсказывается въ сказкахъ.
Изъ раннихъ воспоминаній моего дѣтства выступаетъ образъ моей матери съ ея чудными густыми волосами и молодой стройной фигурой, и образъ нашей служанки Пегготи, которая представляла собою, въ противоположность моей мамѣ, нѣчто безформенное, шарообразное; у этой Пегготи были темные глаза, а щеки и засученныя по локоть руки, были такія красныя и твердыя что я иногда дивился, почему птицы не клюютъ ихъ вмѣсто яблоковъ, растущихъ въ нашемъ саду.
Я смутно припоминаю, какъ мама и Пегготи, стоя на колѣняхъ въ нѣкоторомъ разстояніи другъ отъ друга, протягивали впередъ руки, и я невѣрными шагами передвигался отъ одной къ другой, стараясь ухватиться за палецъ, протянутый мнѣ Пегготи весь изборожденный отъ шитья и казавшійся мнѣ чѣмъ-то вродѣ карманной терки для мускатнаго орѣха.
Изъ туманной дали въ моей памяти выступаетъ нашъ домъ. Внизу кухня Пегготи съ выходомъ на задній дворъ, гдѣ посрединѣ находится опустѣлая голубятня; просторная собачья конура -- тоже опустѣлая, и множество всякихъ домашнихъ птицъ, которыя кажутся мнѣ огромными въ сравненіи со мною и которыя расхаживаютъ по двору съ важнымъ и даже угрожающимъ видомъ.
Въ особенности памятенъ мнѣ пѣтухъ, имѣвшій обыкновеніе взбираться на высокую тумбу на дворѣ, гдѣ принимался за свое пѣніе, уставившись глазами на меня, въ то время какъ я, весь дрожа отъ страха, до того онъ мнѣ казался свирѣпымъ, смотрѣлъ на него изъ окна кухни. Что же касается гусей, которые, ковыляя, гонялись за мною съ своими вытянутыми впередъ длинными шеями, то часто я бредилъ ими по ночамъ, подобно тому, какъ человѣку, живущему среди дикихъ звѣрей, грезятся во снѣ всякія хищныя животныя.
Нашъ домъ былъ раздѣленъ корридоромъ -- и какимъ же безконечно длиннымъ казался онъ мнѣ!-- ведущимъ изъ кухни Пегготи къ параднымъ дверямъ. Въ этомъ корридорѣ была дверь въ темную кладовую, мимо которой я всегда торопливо пробѣгалъ, такъ какъ неизвѣстно, вѣдь, что можетъ таиться въ такой темной кладовой, среди ведеръ, банокъ, ящиковъ отъ чая и проч. Потомъ шли двѣ нашихъ гостиныхъ; одна, гдѣ мы сидѣли по вечерамъ, моя мама, я и Пегготи, которая всегда пополняла собою нашъ домашній кругъ, когда оканчивала свою работу по хозяйству и у насъ не было гостей; другая -- наша парадная гостиная, гдѣ мы по воскресеньямъ чинно возсѣдали втроемъ. Эта комната наводила на меня тоскливое настроеніе, такъ какъ Пегготи подробно описывала мнѣ, какъ въ ней собрались посѣтители въ день похоронъ моего отца и тамъ надѣвали свои траурныя одѣянія. Помнится мнѣ, какъ однажды моя мать въ этой комнатѣ въ одинъ воскресный вечеръ прочитала мнѣ и Пегготи про воскресеніе Лазаря и нагнала на меня такой страхъ, что я долго не могъ заснуть въ эту ночь. Пришлось вынуть меня изъ кроватки и показать мнѣ изъ окна кладбище, чтобы я могъ убѣдиться въ томъ, что покойники все по-прежнему мирно покоятся, въ своихъ, освѣщенныхъ луннымъ свѣтомъ могилахъ.
И кажется мнѣ теперь, что нигдѣ въ цѣломъ свѣтѣ трава никогда не была такого чуднаго изумруднаго зеленаго цвѣта и деревья не росли такъ густо, какъ на этомъ кладбищѣ! И нѣтъ, и нигдѣ не можетъ быть въ цѣломъ мірѣ болѣе спокойнаго уголка, какъ именно тамъ...
Въ моей памяти воскресаетъ наша церковь и семейная наша скамья въ ней. Какая у нея высокая спинка! А тутъ же и окно, въ которое виденъ нашъ домъ. Въ это окно Пегготи частенько поглядываетъ во время утренней службы, такъ какъ постоянно тревожится мыслью, что въ домъ могутъ забраться воры или вдругъ случится пожаръ. Но хотя глаза самой Пегготи часто направляются къ этому окну, она очень строго слѣдитъ за тѣмъ, чтобы я не смотрѣлъ въ него. И стоило мнѣ только повернуться къ окну, какъ Пегготи сердито хмурилась и приказывала смотрѣть на священника.