Торжественно и, какъ мнѣ показалось, не безъ нѣкотораго наслажденія, исполняя обязанности карающей власти, м-ръ Мурдстонъ ввелъ меня въ мою комнату и тотчасъ же накинулся на меня, сунувъ мою голову подъ свой локоть и крѣпко прижавъ ее своею рукою.
-- М-ръ Мурдстонъ, сэръ!-- вскричалъ я,-- не бейте меня! Я старался учиться, право, я старался! Но я не могу отвѣчать урока! Право, не могу, пока вы и миссъ Мурдстонъ тутъ стоите и смотрите на меня! Не могу! Никакъ не могу!
-- Ага! ты не можешь! Ну, такъ мы посмотримъ, не поможетъ-ли вотъ это!
Онъ сжималъ мою голоду какъ клещами, но мнѣ какимъ-то чудомъ удалось высвободиться изъ-подъ его локтя. Въ ту же минуту, однако, онъ жестоко рѣзанулъ меня своей камышевкой. Я вцѣпился въ его руку зубами и прокусилъ ее насквозь.
Это его такъ ожесточило, что удары одинъ за другимъ посыпались на меня; казалось, онъ хотѣлъ избить меня до полусмерти. Помню только, что кто-то вбѣжалъ вверхъ по лѣстницѣ, что кто-то кричалъ, заглушая мои крики; помню, что прозвучали голоса мамы и Пегготи и что мой мучитель тутъ выпустилъ меня и ушелъ, заперевъ дверь снаружи на ключъ. Потомъ я упалъ, горя какъ въ огнѣ, весь избитый, съ болью во всемъ тѣлѣ и бился въ какомъ-то остервененіи на голомъ полу.
Ясно припоминаю, что, когда я нѣсколько успокоился, меня очень поразила необычайная тишина, царившая во всемъ домѣ! Помню, что когда боль стала немного утихать и я началъ приходить въ себя послѣ моего припадка гнѣва, совѣсть моя стала меня громко упрекать за то, что я далъ волю своей злости.
Долго я сидѣлъ прислушиваясь, но до меня не долеталъ ни одинъ звукъ снизу. Съ трудомъ приподнявшись съ пола, я подошелъ къ зеркалу и посмотрѣлся въ него; лицо мое было опухшее, красное и до того измѣнившееся, что оно меня самого испугало. Исполосованное камышевкой тѣло мое до того болѣло, что каждое движеніе вызывало у меня слезы, но еще больнѣе для меня было сознаніе, что я совершилъ страшное преступленіе.
Наступили сумерки, когда ключъ зазвенѣлъ въ дверяхъ и миссъ Мурдстонъ вошла въ мою комнату. Она принесла мнѣ мяса, молока и хлѣба; не сказавъ ни одного слова, она поставила все это на столъ, посмотрѣла на меня грознымъ, пронзительнымъ взглядомъ и удалилась, снова заперевъ меня на ключъ.
Надвигалась ночь, а я все ждалъ, не войдетъ-ли кто-нибудь еще. Наконецъ, я раздѣлся и легъ, но и лежа въ постели я все думалъ о томъ, что будетъ со мною дальше? Я не зналъ, сочтутъ-ли мой поступокъ преступнымъ, арестуютъ-ли меня и отправятъ въ тюрьму? Можетъ быть, осудятъ и приговорятъ къ висѣлицѣ?
Не забыть мнѣ никогда своего пробужденія на утро: какъ я проснулся освѣженный крѣпкимъ сномъ и какъ тотчасъ же на меня нахлынули тягостныя воспоминанія о вчерашнемъ днѣ. Миссъ Мурдстонъ появилась прежде, чѣмъ я успѣлъ встать съ постели, и въ двухъ словахъ объявила, что я могу прогуляться по саду въ теченіе получаса -- не больше; потомъ она удалилась, оставивъ, дверь открытою.