Невозможно передать, какими томительно долгими мнѣ показались пять дней заточенія: для меня они равнялись цѣлымъ годамъ. Я прислушивался къ малѣйшему шороху въ домѣ: къ звонкамъ, къ отпиранію и запиранію дверей, къ голосамъ, къ звукамъ шаговъ на лѣстницѣ, къ веселому смѣху на дворѣ и чувствовалъ себя еще болѣе одинокимъ и опозореннымъ. Иногда ночью, я, не зная который часъ, просыпался отъ сна и думалъ, что настало уже утро, а потомъ убѣждался, что еще никто въ домѣ даже не ложился спать, и что передо мною еще цѣлая долгая ночь, которая проходила у меня въ тревожномъ снѣ со страшными видѣніями.
Наконецъ, на пятый день моего заточенія, меня разбудилъ голосъ Пегготи, которая звала меня у дверей. Я вскочилъ съ постели, и, протягивая руки въ темнотѣ, спросилъ:
-- Это ты, Пегготи?
Отвѣта не было; прошла минута, и я снова услышалъ свое имя, произнесенное какимъ-то таинственнымъ, боязливымъ шепотомъ.
Я ощупью дошелъ до дверей и, приложившись къ замочной скважинѣ, спросилъ тоже шепотомъ:
-- Милая Пегготи, это ты?
-- Я, я! сокровище мое, Дэви! Но, тише, тише, какъ мышенокъ, а то насъ услышитъ кошка!
-- Что моя мама, милая Пегготи? Что она очень на меня сердится?
Я слышалъ, что Пегготи всхлипывала за дверями; я дѣлалъ то же самое по другую сторону дверей.
-- Нѣтъ, нѣтъ!-- отвѣтила она наконецъ,-- мама не очень сердится.