Вторя имъ, кучеръ и кондукторъ тоже избрали меня предметомъ для своихъ насмѣшекъ, выражая опасеніе, чтобы карета не осѣла сзади отъ лишней тяжести. И какъ только слухъ о моемъ волчьемъ аппетитѣ проникъ къ пассажирамъ, то и они тоже принялись острить на мой счетъ и спрашивали, будутъ ли за меня платить въ училище двойную или тройную плату. Но хуже всего была для меня мысль, что теперь я буду стѣсняться спросить себѣ дорогой какую либо ѣду и что мнѣ, по, слѣ моего очень скуднаго обѣда, придется голодать до утра. Дѣйствительно, такъ оно и случилось. Когда мы вечеромъ пріѣхали въ гости ницу, я никакъ не могъ рѣшиться заказать себѣ какое-нибудь кушанье и присѣлъ у камина, сказавъ, что мнѣ ничего не нужно.
Впрочемъ, это не спасло меня отъ насмѣшекъ, и одинъ изъ нашихъ пассажировъ, съ сиплымъ голосомъ и одутловатымъ лицомъ, который всю дорогу только и дѣлалъ, что уничтожалъ бутерброды съ колбасой, запивая ихъ большими глотками изъ бутылки, сравнилъ, меня съ удавомъ, который съ одного пріема наѣдается такъ, что потомъ долго можетъ обходиться безъ всякой пищи; сказавъ это, господинъ принялся уписывать большой кусокъ холоднаго жаркого.
Мы выѣхали изъ Ярмута въ три часа дня и должны были къ восьми часамъ другого утра прибыть въ Лондонъ. Стояла прекрасная іюньская погода и вечеръ былъ чудесный. Когда мы проѣзжали мимо разбросанныхъ но пути сельскихъ домиковъ, меня занимала мысль о живущихъ въ нихъ семействахъ; когда же сзади насъ бѣжали дѣти и прицѣплялись къ нашей каретѣ, желая немного прокатиться, я предавался размышленіямъ о томъ, живы ли ихъ родители и счастливы ли эти дѣти у себя дома.
Ночь я провелъ довольно безпокойно; меня усадили между двумя пассажирами, которые оба вскорѣ заснули и такъ стиснули меня своими тучными особами, что мнѣ оставалось только кричать о пощадѣ. Напротивъ меня сидѣла пожилая дама въ большомъ мѣховомъ салопѣ; у нея была корзина, которую она долгое время не знала куда пристроить, пока, наконецъ, у ней блеснула мысль, что такъ какъ у меня ноги не доходили до пола, то корзина отлично помѣстится подъ моимъ сидѣньемъ. Корзинка эта такъ стѣсняла меня, такъ терла мои ноги, когда съѣзжала съ мѣста при малѣйшихъ толчкахъ, что мнѣ стало совсѣмъ не въ моготу; но едва я дѣлалъ слабое движеніе, желая выпрямить свои ноги, какъ тотъ-часъ же стаканъ въ корзинѣ стукался обо что то, а дама награждала меня сильнымъ пинкомъ, приговаривая: "Да сидите же смирно! У васъ кости-то молодыя, я думаю! Можете потерпѣть!"
Я не буду распространяться здѣсь о томъ, какъ меня поразилъ видъ Лондона, когда онъ представился моимъ взорамъ.
Дилижансъ остановился у гостиницы и кондукторъ, слѣзая съ своего мѣста, обратилъ вниманіе на меня и, подойдя къ конторѣ для записи проѣзжающихъ, спросилъ: "Не ждетъ ли здѣсь кто-нибудь молодого человѣка, записаннаго подъ фамиліей Мурдстонъ изъ Блундерстона въ Суффолькѣ, за которымъ должны были явиться".
Отвѣта никакого не послѣдовало.
-- Пожалуйста -- обратился я къ кондуктору, безпомощно озираясь кругомъ, -- попробуйте назвать фамилію Копперфильдъ.
-- Не ожидаетъ ли кто нибудь здѣсь молодого человѣка, записаннаго подъ фамиліей Мурдстонъ, изъ Блундерстона въ Суффолькѣ, по именующагося также Копперфильдомъ, за которымъ должны были явиться сюда? Ну-съ! Есть тутъ кто-нибудь?
Я продолжалъ испуганно озираться кругомъ, но на вопросъ кондуктора никто не откликался и только среди общаго молчанія раздался голосъ стоявшаго близь конторы праздношатающагося остряка, который замѣтилъ, что такъ какъ никто не предъявляетъ на меня права, то лучше всего надѣть мнѣ желѣзный ошейникъ и привязать меня въ конюшнѣ къ стойлу.