Дилижансъ опустѣлъ; багажъ былъ весь снятъ; лошадей увели и двое конюховъ отодвинули въ сторону и карету. И все-таки еще никто не являлся за покрытымъ пылью молодымъ человѣкомъ изъ Блундерстона въ графствѣ Суффолькѣ!
Считая себя покинутымъ, какъ Робинзонъ Крузо, на его необитаемомъ островѣ, я направился въ контору. Занятый тамъ писаніемъ конторщикъ пригласилъ меня присѣсть, и я кое какъ умѣстился на товарные вѣсы. Пока я сидѣлъ и разглядывалъ тюки, пакеты, сундуки и прочую поклажу, въ головѣ моей смѣнялась цѣлая вереница самыхъ ужаснѣйшихъ мыслей и вопросовъ: я безпокоился о томъ, куда я дѣнусь, если никто не явится за мной; въ такомъ случаѣ, думалъ я, мнѣ не позволятъ оставаться въ конторѣ; впрочемъ, возможно, что мнѣ разрѣшатъ остаться, пока у меня не выйдутъ мои семь шиллинговъ; или же выгонятъ меня на ночь на улицу, а утромъ, когда откроется контора, опять впустятъ туда, въ ожиданіи, пока кто-нибудь явится за мной. Можетъ быть, вдругъ, блеснула у меня мысль, тутъ вовсе нѣтъ никакого недоразумѣнія, а просто мистеръ Мурдстонъ разсчитывалъ этимъ способомъ отдѣлаться отъ меня? Но что же мнѣ дѣлать въ такомъ случаѣ? Если бы даже позволили мнѣ оставаться при конторѣ, то какъ-же мнѣ оставаться тутъ, когда выйдутъ мои деньги и я начну голодать. Это было бы навѣрное непріятно для проѣзжающихѣ и, кромѣ того, хозяева гостиницы опасались бы, что имъ придется похоронить меня на свой счетъ. Если же я рѣшился бы бѣжать отсюда, чтобы возвратиться домой, то, спрашивается, какъ я нашелъ бы дорогу до дома, какъ я могъ бы пройти пѣшкомъ такой далекій путь, и какой, наконецъ, пріемъ могъ ожидать меня дома? Я былъ вполнѣ увѣренъ только въ одномъ, что своимъ появленіемъ обрадовалъ бы во всякомъ случаѣ Пегготи. Отъ подобныхъ и множества другихъ вопросовъ у меня, наконецъ, стала даже кружиться голова. Когда я дошелъ уже до крайней степени душевнаго волненія, то въ конторѣ появился господинъ, который сталъ что-то тихо говорить конторщику. Тогда послѣдній, взялъ меня за руку, придвинулъ къ незнакомцу, точно какую-нибудь кладь, которая была свѣшана, куплена, доставлена и за которую деньги были уплачены впередъ.
Когда мы съ моимъ новымъ знакомымъ вышли изъ конторы, я искоса взглянулъ на своего спутника. Это былъ худощавый, блѣдный молодой человѣкъ, съ впалыми щеками и рыжеватый. На немъ было надѣто черное платье, тоже рыжеватаго цвѣта, которое, какъ бы съежившись, не доходило до кистей рукъ въ рукавахъ, и было слишкомъ коротко для его ногъ.
-- Вы, вѣроятно, и есть новый ученикъ?-- спросилъ онъ.
-- Да, сэръ,-- отвѣчалъ я.-- По крайней мѣрѣ я такъ предполагалъ; навѣрное же я самъ этого не зналъ.
-- А я одинъ изъ учителей Салемгауза,-- сказалъ онъ.
При этихъ словахъ я поклонился ему и замеръ преисполненный чувствомъ уваженія къ нему. Мнѣ казалось, что неловко было заговаривать съ такимъ ученымъ человѣкомъ и притомъ учителемъ Салемгауза о столь ничтожной вещи, какъ мой чемоданъ, и мы прошли довольно большое разстояніе отъ гостиницы, прежде чѣмъ я, наконецъ, поборовъ себя, упомянулъ о своемъ багажѣ. Тогда намъ пришлось вернуться въ контору, гдѣ учитель заявилъ, что за моими вещами пришлютъ позднѣе.
Когда я узналъ отъ учителя, что намъ предстоитъ еще ѣхать шесть миль въ другой почтовой каретѣ, чтобы добраться до Салемгауза, то я почувствовалъ такую смертельную усталость и такой голодъ, что, собравшись съ духомъ, сказалъ учителю, что у меня еще со вчерашняго вечера ничего во рту не было и я былъ бы очень благодаренъ ему, если бы онъ позволилъ мнѣ купить что-нибудь съѣдобное. Мои слова, кажется, очень удивили его, по, немного подумавъ, онъ объявилъ, что собирался навѣстить одну старушку, которая живетъ поблизости, и что лучше всего мнѣ по дорогѣ купить себѣ хлѣба и еще чего-нибудь, а тамъ у этой старушки мы получимъ молока и я успѣю по завтракать еще до отхода почтовой кареты.
Дорогою мы зашли въ пекарню, гдѣ я купилъ черный хлѣбецъ, заплативъ за него три пенса, яйцо и кусокъ ветчины и все-таки еще у меня оставалось порядочно мелочи отъ второго своего шиллинга; изъ этого факта я вывелъ заключеніе, что Лондонъ въ общемъ весьма недорогое мѣстожительство. Запасшись провизіей, мы продолжали путь среди такого ужаснѣйшаго шума и грохота, что я окончательно одурѣлъ. Мы переходили черезъ какой-то мостъ, -- онъ мнѣ назвалъ его, но я былъ въ какомъ-то полуснѣ,-- и, наконецъ, добрались до дома старушки. Изъ надписи, имѣвшейся надъ воротауш, я узналъ, что это былъ пріютъ для бѣдныхъ женщинъ.
Учитель изъ Салемгауза постучалъ въ одну изъ окрашенныхъ въ черную краску дверей. Когда мы вошли въ комнату его знакомой старушки, то застали ее раздувающей огонь очага, надъ которымъ она собиралась по ѣсить для разогрѣванія котелокъ съ похлебкой. Какъ только она увидала вошедшаго учителя, она пріостановила свое занятіе и сдѣлала нѣчто въ родѣ книксена.