-- Не можете-ли вы приготовить завтракъ этому молодому человѣку?-- спросилъ учитель.
-- Могу-ли я?-- переспросила она.-- Да, конечно, могу.
-- Какъ здоровье миссисъ Фиббистонъ сегодня?-- спросилъ опять учитель, обращаясь въ сторону другой старушки, сидѣвшей въ большомъ креслѣ у камина и до такой степени схожей съ узломъ тряпья, что еще и теперь, вспоминая объ этомъ, я радуюсь тому, что по недосмотру не сѣлъ на нее.
-- Плохо, -- отвѣчала первая старушка.-- Сегодня одинъ изъ ея плохихъ дней. Если-бы случайно потухъ огонь въ очагѣ, то право, я думаю, она бы тоже вмѣстѣ съ нимъ угасла-бы навсегда.
Въ то время, какъ они оба смотрѣли на сидѣвшую тутъ-же старушку, я рѣшился тоже взглянуть на нее. Несмотря на то, что день былъ довольно жаркій, у старушки, казалось, только и было въ мысляхъ, чтобы согрѣваться у огня; она. словно завидовала котелку, висящему надъ огнемъ, и сердилась на то, что варка моего яйца и поджариваніе моей ветчины какъ-бы истощаютъ жаръ; по крайней мѣрѣ, я своими полусонными глазами видѣлъ, какъ старушка украдкой показывала мнѣ кулаки въ то время, когда котелокъ начиналъ закипать. Въ маленькое окошко проникали солнечные лучи, но она сидѣла спиной къ окну, заслоняя собою огонь, словно заботилась о защитѣ огня отъ холода и ревниво слѣдила за его пламенемъ. Когда завтракъ мой былъ готовъ и котелокъ сняли съ огня, то старушка, повидимому, такъ обрадовалась, что громко разсмѣялась.
Я присѣлъ къ столу и сталъ съ наслажденіемъ уничтожать свой черный хлѣбъ, яйцо и ветчину. Въ это время хозяйка обратилась къ учителю съ вопросомъ:
-- А вы принесли съ собой флейту?
-- Да,-- отвѣчалъ онъ.
-- Такъ поиграйте немного, -- стала просить старуха.-- Сдѣлайте милость.
Учитель вытащилъ изъ кармана флейту, состоявшую изъ трехъ отдѣльныхъ частей, которыя онъ тутъ-же свинтилъ вмѣстѣ, и принялся усердно дуть въ нее. Издаваемые имъ звуки, однако, производили самое удручающее впечатлѣніе, какого мнѣ никогда не доводилось испытывать. Эта музыка прежде всего пробудила въ моей памяти всѣ испытанныя мною горести и я едва удерживался отъ слезъ; она даже отняла у меня даже аппетитъ и нагнала такую сонливость, что все затуманилось передъ моими глазами; все испарилось: и флейта, и учитель, Салемгаузъ, и Давидъ Копперфильдъ; наступилъ только глубокій, глубокій сонъ...