Мистеръ Мелль оставилъ меня одного въ залѣ, а самъ удалился наверхъ вмѣстѣ съ своими безнадежными сапогами; въ это время я пробрался къ тому концу залы, гдѣ стоялъ пультъ учителя. Здѣсь, вдругъ, мои взоры упали на лежавшій тутъ ярлыкъ изъ папки, на которомъ красивымъ крупнымъ почеркомъ было написано! "Берегитесь! Онъ кусается!"
Я тотчасъ быстро вскочилъ на пультъ, представивъ себѣ отъ испуга, что подъ нимъ, по всей вѣроятности, находится большая собака. Но, сколько, я ни осматривался кругомъ, я никакой собаки нигдѣ не видѣлъ. Тутъ вернулся мистеръ Мелль и спросилъ, зачѣмъ я взобрался на пультъ.
-- Извините меня, сэръ -- отвѣчалъ я,-- я спасаюсь тутъ отъ собаки.
-- Отъ собаки?-- спросилъ онъ.-- Какая же тутъ собака?
-- Такъ развѣ тутъ нѣтъ собаки, которая кусается и которой надо остерегаться?
-- Нѣтъ, Копперфильдъ, -- сказалъ онъ строгимъ тономъ,-- тутъ нѣтъ собаки. Это относится къ одному мальчику, а не къ собакѣ; и именно мнѣ приказано прицѣпить этотъ ярлыкъ къ твоей спинѣ, Копперфильдъ. Мнѣ жаль, что приходится сдѣлать это въ самомъ началѣ нашего знакомства, но я обязанъ исполнить приказаніе начальства.
Онъ снялъ меня съ пульта и тутъ же прицѣпилъ ярлыкъ къ моей спинѣ. Ярлыкъ уже былъ заранѣе сшитъ въ видѣ ранца, который плотно прилегалъ къ моей спинѣ, и съ той минуты, какъ онъ былъ надѣтъ на меня, я не смѣлъ показаться нигдѣ безъ него.
Невозможно представить себѣ, сколько горя мнѣ пришлось перенести изъ-за этого ярлыка. Могъ-ли видѣть меня кто-нибудь или нѣтъ, но мнѣ постоянно казалось, что кто-нибудь да читаетъ эту надпись на моей спинѣ. Я не чувствовалъ никакого облегченія даже тогда, когда поворачивался такъ, что никто не могъ его видѣть: меня неотвязно преслѣдовала мысль, что кто-нибудь все-таки стоитъ сзади меня. А тиранъ хромоногій привратникъ еще больше отравлялъ мою жизнь: онъ такъ и подкарауливалъ меня и лишь только замѣчалъ, что я прислонялся спиной къ дереву въ саду или къ стѣнѣ, тотчасъ громовымъ голосомъ кричалъ изъ своей караулки: "Эй, вы, Копперфильдъ! Не прячьте свой знакъ отличія, не то я буду жаловаться начальству".
Дворъ для игръ воспитанниковъ представлялъ собою голую, усыпанную пескомъ площадку, ничѣмъ не защищенную съ задней стороны зданія и службъ; такимъ образомъ, я зналъ, что надпись на моей спинѣ могли читать и прислуга, и торговцы, приходящіе въ училище съ припасами -- однимъ словомъ, каждый, кто утромъ, когда я обязанъ былъ выходить на прогулку, проходилъ мимо, могъ читать, что слѣдуетъ меня остерегаться, такъ какъ я кусаюсь. Подъ конецъ я, право, сталъ самъ себя уже бояться, какъ какого-то дикаго, кусающагося мальчика...
На этомъ дворѣ была старая дверь, на которой ученики имѣли обыкновеніе вырѣзывать свои фамиліи. Она была вдоль и поперекъ испещрена надписями. Находясь въ постоянномъ страхѣ въ ожиданіи скораго окончанія каникулъ и возвращенія учениковъ, которыхъ было, какъ мнѣ сообщили мистеръ Мелль, всего сорокъ пять человѣкъ, я не могъ читать эти фамиліи безъ того, чтобы не задавать себѣ вопроса, какимъ тономъ тотъ или иной изъ воспитанниковъ станетъ громко читать надпись: "Берегитесь! Онъ кусается!" Тоже самое происходило со мной и тогда, когда я смотрѣлъ на классныя скамейки, на ряды пустыхъ пока еще кроватей. Ночью же меня преслѣдовали сны о моей матери, о м-рѣ Пегготи, о служителѣ въ гостиницѣ, гдѣ я останавливался проѣздомъ, и всѣ эти лица неизмѣнно пугались и вскрикивали, увидавъ на моей спинѣ ужасный ярлыкъ.