Когда эта грозная вступительная рѣчь была окончена и хромоногій привратникъ удалился, м-ръ Крикль подошелъ ко мнѣ и сказалъ, что хотя я прослылъ кусакой, но что онъ тоже умѣетъ кусаться. Потомъ онъ показалъ свою трость и спросилъ меня, какъ мнѣ нравится это орудіе и не полагаю ли я, что оно можетъ дѣйствовать не хуже остраго зуба?

Тутъ м-ръ Крикль принялся меня хлестать по чемъ попало своею камышевкою, сопровождая каждый ударъ новымъ вопросомъ: "А, каковъ зубокъ-то?" "А кончикъ-то у него острый?" "Славно кусается! А?" "Попробуемъ-ка еще разъ! А?" Я корчился и ежился отъ боли и слезы ручьемъ лились у меня изъ глазъ.

Впрочемъ, подобная же участь постигала и большинство мальчиковъ, когда м-ръ Крикль ежедневно дѣлалъ свой обходъ по классу. Эта безпощадная строгость м-ра Крикля принесла мнѣ, однако, нѣкоторую пользу; оказалось, что когда, прохаживаясь сзади той скамейки, на которой я сидѣлъ, онъ хотѣлъ дать мнѣ ударъ камышевкой по спинѣ, то ярлыкъ мѣшалъ ему, и потому онъ велѣлъ снять его съ меня.

Въ лицѣ Стирфорта я нашелъ себѣ защитника, что было очень важно для меня, такъ какъ никто не осмѣливался обижать мальчика, который находился подъ его покровительствомъ. Однажды, въ рекреаціонное время, я въ разговорѣ съ Стирфортомъ сдѣлалъ случайно замѣчаніе о комъ-то, что онъ напоминаетъ мнѣ Донъ-Кихота. Стирфортъ ничего не сказалъ на это, но вечеромъ, когда мы уже укладывались спать, спросилъ, имѣю ли я при себѣ эту книгу. Я отвѣчалъ, что нѣтъ, и разсказалъ какъ мнѣ удалось прочесть Донъ-Кихота и множество другихъ занимательныхъ книгъ.

-- А ты хорошо помнишь содержаніе прочитанныхъ книгъ?-- спросилъ онъ.

-- О, да, -- отвѣчалъ я;-- у меня отличная память.

-- Такъ вотъ что я тебѣ скажу, Копперфильдъ, ты долженъ мнѣ пересказать все, что читалъ. Вечеромъ я долго не могу заснуть, а по утрамъ просыпаюсь слишкомъ рано; такъ вотъ, когда мнѣ не будетъ спаться, ты и будешь мнѣ разсказывать по порядку содержаніе прочитанныхъ тобою книгъ.

Я былъ чрезвычайно польщенъ его предложеніемъ и приступилъ къ дѣлу въ тотъ же вечеръ. Разумѣется, я добавлялъ много измышленныхъ мною самимъ подробностей въ пересказѣ произведеній моихъ любимыхъ авторовъ, но въ то время я самъ глубоко былъ убѣжденъ въ вѣрности съ подлинниками своихъ повѣствованій. Непріятно было только то, что иногда по вечерамъ я чувствовалъ себя или сонливымъ или не совсѣмъ здоровымъ и мнѣ было вовсе не до разсказовъ, но я все таки долженъ былъ волей неволей разсказывать, такъ какъ нельзя было и думать о томъ, чтобы обмануть ожиданія Стирфорта или навлечь на себя его гнѣвъ. Часто, по утрамъ, еще задолго до звонка къ вставанью, когда я охотно поспалъ бы еще часикъ, другой, Стирфортъ будилъ меня и я, подобно султаншѣ въ Шахеразадѣ, долженъ былъ ему разсказывать длинныя исторіи. Стирфортъ былъ неумолимъ въ этомъ случаѣ. Впрочемъ, долженъ сказать, что я дѣлалъ это вовсе не изъ чувства страха передъ нимъ. Я восхищался своимъ покровителемъ и любилъ его, и его одобреніе служило достаточной наградой для меня.

До сихъ поръ обычный порядокъ повседневной школьной жизни ничѣмъ особеннымъ не былъ нарушенъ и случилось только одно событіе, которое относилось лично ко мнѣ.

Однажды, послѣ обѣда, когда мы претерпѣвали всевозможныя мученія отъ м-ра Крикля, въ классъ вошелъ нашъ хромой привратникъ и провозгласилъ: "Посѣтители къ Копперфильду". Мнѣ было велѣно пройти наверхъ и надѣть чистый воротничекъ прежде, чѣмъ итти въ столовую. Я въ сильномъ волненіи повиновался этому приказанію и лишь только приблизился къ дверямъ столовой, какъ въ головѣ моей мелькнула мысль, что это была, можетъ быть, моя мама, -- до той минуты мнѣ почему то представлялось, что это Мурдстоны, -- и я пріостановился, чтобы хотя немного побороть свое волненіе прежде, нежели войти въ комнату.