Я разсказываю здѣсь только одинъ случай изъ ряда многихъ другихъ, какъ доказательство того, до чего доходило нерасположеніе ко мнѣ миссъ Мурдстонъ; выходило такъ, что тѣ, которые любили меня, не смѣли явно выказывать свою любовь и, наоборотъ, тѣ, которые меня не любили, выражали это чувство съ ужасающей откровенностью, такъ что я постоянно находился въ какомъ-то натянутомъ, глупомъ положеніи. Поэтому, рѣшивъ, насколько было возможно, держаться въ сторонѣ, я цѣлые часы проводилъ въ своей неуютной комнатѣ, съ накинутымъ на плечи теплымъ верхнимъ платьемъ, за чтеніемъ моихъ любимыхъ книгъ.
Я чувствовалъ себя совсѣмъ хорошо только въ кухнѣ, въ обществѣ Пегготи, но м-ръ Мурдстонъ заявилъ свое неудовольствіе по поводу того, что я сторонюсь отъ нихъ, и я долженъ былъ отказаться отъ единственнаго своего развлеченія -- коротать время въ бесѣдахъ съ моей милой Пегготи.
Такъ проводилъ я свое каникулярное время вплоть до того утра, когда миссъ Мурдстонъ объявила: "ну, сегодня уже послѣдній день"!-- подавая мнѣ при этомъ въ послѣдній разъ обычную утреннюю чашку чаю.
Разставаніе съ домомъ нисколько не было тягостно для меня; скорѣе я даже радовался при мысли, что снова увижу Стирфорта. Опять у садовой калитки появился Баркисъ и опять раздался предостерегающій окликъ миссъ Мурдстонъ: "Клара"! въ то время, когда моя мама наклонилась, чтобы поцѣловать меня на прощаніе.
Я обнялъ маму и маленькаго братишку и хотя былъ очень опечаленъ тѣмъ, что разставался съ нею, но нисколько не сокрушался о томъ, что уѣзжаю изъ дому, такъ какъ чувствовалъ, что у семейнаго очага что-то точно порвалось и ничто, казалось, не могло возстановить нашихъ прежнихъ отношеній съ моей милой мамой.
Объ этомъ разставаніи съ мамой запечатлѣлся въ моей памяти не столько послѣдній поцѣлуй ея, хотя онъ былъ такой же сердечный, какъ и всѣ ласки ея, сколько то, что послѣдовало послѣ этого прощальнаго поцѣлуя. Когда я уже сидѣлъ въ повозкѣ, она окликнула меня; я оглянулся и увидѣлъ, что она стоитъ у калитки, держа высоко поднятыми руками своего малютку, чтобы я могъ видѣть его. Воздухъ былъ свѣжій, но было такъ тихо, что ни одинъ волосокъ на ея головѣ, ни одна складка на платьѣ не шелохнулись, когда она, пристально глядя на меня, высоко поднимала своего малютку.
Такою я навсегда потерялъ ее изъ вида, когда отъѣхалъ отъ дома; такою же я часто видѣлъ ее потомъ во снѣ, когда вернулся въ училище. И всегда она, какъ мнѣ казалось, стояла, какъ чудное видѣніе, у изголовья моей кровати и молча пристально смотрѣла на меня, держа передъ собою высоко поднятыми руками моего младенца-брата.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не буду описывать здѣсь всего, что происходило у насъ въ училищѣ до дня моего рожденія въ мартѣ. Горестное воспоминаніе объ этомъ днѣ до того врѣзалось въ моей памяти, что какъ бы заслонило собою остальныя впечатлѣнія этого времени...
Въ это памятное утро, лишь только мы вернулись съ обычной нашей прогулки послѣ завтрака, въ классъ вошелъ м-ръ Шарпъ и объявилъ: "Давида Копперфильда зовутъ въ пріемную".