-- Я совсѣмъ голякъ,-- сказалъ я, стараясь быть развязнымъ;-- нѣтъ у меня никакихъ денегъ.
-- А это что значитъ?-- прокричалъ бродяга и такъ свирѣпо на меня посмотрѣлъ, что я уже подумалъ, не подмѣтилъ-ли онъ, что у меня есть деньги въ карманѣ.
-- Это что значитъ?-- продолжалъ онъ.-- Откуда у тебя очутился шелковый платокъ моего брата! Давай ка его сюда!
И въ одно мгновеніе сорвалъ платокъ съ моей шеи и бросилъ его своей спутницѣ.
Она разсмѣялась, дѣлая видъ, что это была шутка, и, подхвативъ платокъ на лету, перебросила его обратно мнѣ, сдѣлавъ снова-знакъ головою, чтобы я скорѣе уходилъ. Не успѣлъ я еще послушаться ея совѣта, какъ бродяга, сильно толкнувъ меня и сбивъ съ ногъ, вырвалъ платокъ изъ моихъ рукъ и надѣлъ себѣ на шею, а потомъ съ ругательствомъ напустился на свою спутницу.
Это приключеніе нагнало на меня такого страху, что потомъ, завидѣвъ еще издалека идущихъ мнѣ на встрѣчу людей, похожихъ съ виду на бродягъ, я тотчасъ же сворачивалъ въ сторону, стараясь куда-нибудь спрятаться отъ нихъ.
Но, какъ я уже упоминалъ раньше, во все время моего одинокаго странствованія, среди всѣхъ тягостей пути, во время голода, страха, меня поддерживалъ созданный моимъ воображеніемъ прекрасный образъ моей матери, какою она была въ мои младенческіе годы. Это видѣніе не покидало меня и все манило впередъ.
Когда я полубосой, весь въ грязи и въ лохмотьяхъ, переходилъ черезъ унылыя песчаныя дюны близъ Дувра, образъ этотъ ободрялъ меня, вселяя надежду на скорую награду за долготерпѣніе и муки, и только когда я дошелъ до самаго города, уже на шестой день послѣ моего бѣгства изъ Лондона, образъ этотъ внезапно исчезъ, и я снова почувствовалъ себя всѣми покинутымъ, одинокимъ маленькимъ оборвышемъ, никѣмъ не любимымъ и никому, никому не нужнымъ.