Ни печальный стукъ дождя, ни стонъ вѣтра, ни трепетъ деревьевъ, ни торжественный бой часовъ -- ничто не могло потрясти эту идею или ослабить ее. Воспоминанія о миломъ покойномъ малюткѣ, не покидавшія ея никогда, оставались сами по себѣ; но быть совершенно покинутою, одинокою, не видать родительскаго лица съ самаго часа смерти брата -- это было для нея невыносимо!
Она не могла лечь въ постель и никогда не ложилась съ того самаго времени, не сдѣлавъ своего еженощнаго странствія къ двери отцовскаго кабинета. Странно было бы, еслибъ кто могъ увидѣть ее теперь, когда она украдкою спускалась въ-потьмахъ по лѣстницѣ и остановилась у дверей съ бьющимся сердцемъ, отуманенными глазами и разбросанными въ безпорядкѣ волосами, о которыхъ она вовсе не думала; когда она прижалась къ замку влажною отъ слезъ щекою... Но темнота ночи скрывала это, и никто не могъ ея увидѣть.
Коснувшись двери въ этотъ разъ, Флоренса нашла ее отпертою. Въ первый разъ съ самаго дня смерти Поля, дверь не была заперта извнутри и въ комнатѣ свѣтилъ огонь. Первымъ побужденіемъ робкаго ребенка -- которому она послѣдовала -- было: удалиться какъ-можно-поспѣшнѣе; вторымъ: воротиться и войдти къ отцу; она остановилась въ нерѣшимости на ступеняхъ. Дверь была чуть-чуть притворена, и казалось, будто изъ этой щели свѣтитъ ей надежда.
Флоренса воротилась, не зная сама что дѣлаетъ, но увлекаемая чувствомъ дѣтской любви, постоянно пренебрегаемой, и мыслью объ общей ихъ утратѣ, хотя отецъ не дѣлился съ нею своею горестью. Приподнявъ немного руки и дрожа какъ листъ, она скользила впередъ.
Отецъ сидѣлъ у письменнаго стола, стоявшаго какъ и прежде въ средней комнатѣ. Онъ приводилъ въ порядокъ нѣкоторыя бумаги, уничтожалъ другія, и обрывки ихъ валялись разсыпанные по полу. Дождь тяжко дробилъ въ цѣльныя стекла внѣшней комнаты, куда отецъ такъ часто смотрѣлъ на Поля, еще младенца, когда добрая Полли Тудль носила его на рукахъ. На дворѣ раздавались жалобныя стѣнанія вѣтра.
Но онъ ихъ не слышалъ. Онъ сидѣлъ, вперивъ взоры на столъ, погруженный въ размышленія до того, что стукъ гораздо тяжелѣйшихъ шаговъ, чѣмъ легкая поступь дочери, не могъ бы развлечь его. Лицо его обращалось къ ней. При угасающемъ свѣтѣ лампы и въ этотъ мрачный часъ, оно казалось истомленнымъ и убитымъ. Окружающее его безмолвное одиночество взывало прямо къ сердцу Флоренсы.
-- Папа! папа! Милый папа, скажите мнѣ хоть слово!
Онъ вздрогнулъ отъ этого голоса и вскочилъ со стула. Она подбѣжала къ нему съ распростертыми объятіями, но онъ отшатнулся назадъ.
-- Что тамъ такое? спросилъ онъ сурово.-- Зачѣмъ ты сюда пришла? Что тебя испугало?
Еслибъ что-нибудь могло испугать ее, такъ это было лицо, обращенное къ ней. Горячая любовь, наполнявшая ея душу, замерзла передъ нимъ; она остановилась какъ окаменѣлая и молча смотрѣла на отца.