На лицѣ его не обнаруживалось ни тѣни нѣжности или жалости. На немъ не промелькнуло ни проблеска участія, родительскаго чувства или доброты. Правда, на немъ было видно измѣненіе, но не въ этомъ родѣ. Прежнее равнодушіе и холодная принужденность замѣнились чѣмъ-то другимъ: она не помышляла и никогда не смѣла помышлять, чѣмъ именно, но чувствовала это во всей силѣ и знала, не называя даже мысленно по имени; выраженіе отцовскаго лица набросило какъ-будто черную тѣнь на ея голову.
Видѣлъ ли онъ въ ней счастливаго соперника утраченному сыну, соперника живаго и здороваго? Смотрѣлъ ли онъ на нее, какъ на соперника самому себѣ въ привязанности этого самаго сына? Не-уже-ли безумная зависть и униженная гордость отравили сладкія воспоминанія, по которымъ она должна бы быть драгоцѣнною для его сердца? Ужели было для него пыткою глядѣть на нее, цвѣтущую красотою и надеждами, и думать объ умершемъ малюткѣ?
Подобныя мысли не приходили въ голову Флоренсѣ. Но любовь узнаетъ живымъ инстинктомъ, когда она безнадежна и отринута; а всякая надежда умерла въ ея сердцѣ, когда она посмотрѣла на лицо отца.
-- Я спрашиваю тебя, Флоренса, что тебя испугало? Зачѣмъ ты пришла сюда?
-- Я пришла, папа...
-- Противъ моихъ приказаніи. Зачѣмъ?
Она видѣла, что онъ знаетъ зачѣмъ: это было ясно написано на его лицѣ; голова ея опустилась на руки съ тихимъ, протяжнымъ стономъ.
Пусть онъ цѣлые годы вспоминаетъ о немъ въ этой самой комнатѣ. Звукъ этотъ потерялся въ воздухѣ, умолкъ въ его слухѣ, но онъ тутъ, и его не изгонятъ изъ комнаты многіе годы!
Онъ взялъ ее за руку. Его рука была холодна, безчувственна и едва касалась руки дочери.
-- Ты устала. Я увѣренъ въ этомъ, сказалъ онъ, взявъ свѣчу и поведя Флоренсу къ дверямъ.-- Тебѣ нуженъ покой. Всѣмъ намъ нуженъ отдыхъ. Ступай, Флоренса. Тебѣ вѣрно что-нибудь приснилось.