Но мысли эти посѣщали его только въ уединенныя ночи, въ припадкахъ сердитой грусти, и самолюбіе находило имъ всегда успокоительныя противоядія. Мистеръ Домби, въ надменномъ одиночествѣ своемъ, чувствовалъ нѣкоторую наклонность къ майору. Нельзя сказать, чтобъ замороженное сердце его отогрѣвалось при этомъ, по оно какъ-будто до нѣкоторой степени оттаявало. Майоръ принималъ нѣкоторое участіе -- очень-незамѣтное, конечно, въ дняхъ, проведенныхъ на взморьѣ Брайтона; майоръ былъ человѣкъ свѣтскій и зналъ нѣсколькихъ знатныхъ людей; онъ говорилъ много, разсказывалъ разныя исторіи и анекдоты, а мистеръ Домби былъ готовъ считать его въ числѣ блещущихъ въ обществѣ умовъ, незапятнанныхъ непростительнымъ порокомъ бѣдности, которая вообще значительно омрачаетъ достоинства избранныхъ умовъ. Положеніе майора въ свѣтѣ было несомнѣнно по его военному чину, и вообще, его можно было считать довольно-приличнымъ товарищемъ въ путешествіи. Кромѣ того, онъ зналъ нѣсколько внутренность Англіи, въ которую мистеръ Домби, вѣчно жившій въ Сити, почти никогда не заглядывалъ.
-- Гдѣ мой мошенникъ? воскликнулъ майоръ, яростно оглядываясь вокругъ себя.
Туземецъ, не имѣвшій никакого христіанскаго или языческаго имени, но отзывавшійся на всякій ругательный эпитетъ, появился въ дверяхъ, не осмѣливаясь идти дальше.
-- Гдѣ завтракъ, мерзавецъ?
Темноцвѣтный слуга исчезъ и вскорѣ послышались по лѣстницѣ шаги, сопровождавшіеся дребезжаніемъ блюдъ и тарелокъ, происходившимъ отъ трепетнаго состоянія его духа.
-- Домби, сказалъ майоръ, глядя строго на туземца и поощривъ его сжатымъ кулакомъ, когда онъ уронилъ одну ложечку:-- вотъ наперченный, поджаренный дьяволъ, паштетъ, почки и прочая. Прошу садиться. Старый Джое можетъ угощать васъ только лагерными кушаньями.
-- Прекрасныя кушанья, майоръ.
-- Вы, кажется, смотрѣли черезъ улицу, сэръ. Видѣли вы нашу пріятельницу?
-- Вы говорите о миссъ Токсъ? Нѣтъ.
-- Очаровательная женщина, сэръ, замѣтилъ майоръ съ жирнымъ смѣхомъ, отъ котораго чуть не задохся.