Такъ вотъ! сверху до низу, дома и внѣ дома, начиная съ Флоренсы и до запачканнаго простолюдина, который теперь подсыпаетъ уголь въ огонь дымящейся впереди ихъ машины, всякій имѣетъ болѣе или менѣе притязанія на участіе въ его сынѣ и оспориваетъ его у отца! Могъ ли онъ забыть, какъ эта женщина рыдала надъ подушкою ребенка и называла его своимъ роднымъ дитятей! или какъ маленькій Поль, проснувшись отъ предсмертнаго сна, изъявилъ желаніе ее увидѣть; а потомъ, когда она вошла, какъ онъ поднялся на постели и какъ лицо ея засіяло радостью!
Думать объ этомъ дерзкомъ размѣшивателѣ угольевь и золы, съ его трауромъ на шапкѣ! Думать, что онъ осмѣлился раздѣлять тайную горесть и разрушенныя надежды гордаго джентльмена! Думать, что умершій ребенокъ, которому предстояло наслѣдовать ему въ богатыхъ замыслахъ, могуществѣ, въ соединеніи съ которымъ они бы отдѣлились золотыми вратами отъ цѣлаго свѣта -- что этотъ самый ребенокъ впустилъ къ нему стадо такихъ людей, которые оскорбляютъ его знаніемъ его печали и разстроенныхъ замысловъ, и дерзаютъ имѣть общія чувства съ нимъ, такъ неизмѣримо отъ нихъ отдаленнымъ: едва они не втерлись въ сердце ребенка и не вытѣснили оттуда отчасти его самого!
Мистеръ Домби не находилъ никакого удовольствія въ путешествіи по желѣзной дорогѣ. Мучимый тяжкими мыслями, онъ проносился не черезъ живописныя мѣстоположенія, но черезъ пустыни погибшихъ надеждъ и гложущей зависти. Самая быстрота движенія какъ-будто дразнила его своимъ подобіемъ съ юною жизнью, унесенною такъ неумолимо къ ея преждевременной метѣ. Сила, мчавшая теперь его-самого вихремъ по желѣзнымъ рельсамъ, пробивавшая себѣ путь всюду, черезъ все, пронзая насквозь всѣ преграды и унося живыя существа всѣхъ классовъ общества, возрастовъ и разрядовъ, сила эта напоминала собою торжествующее чудовище, смерть!
Тронувшись съ мѣста, изъ многолюднаго города, съ визгомъ, ревомъ и дребезгомъ, прорываясь среди человѣческихъ жилищъ, машина пронеслась мгновенно надъ зелеными лугами, потомъ сквозь сырую землю, черезъ тьму и тяжелый воздухъ, и опять на Божій свѣтъ, на ясное солнце, съ визгомъ, ревомъ и дребезгомъ черезъ лѣса, поля, сквозь скалы, между предметами, близкими къ путникамъ и пролетающими мимо: -- это совершенно какъ путь незнающей угрызеній совѣсти смерти!
Машина визжитъ, реветъ и дребезжитъ сильнѣе, порываясь къ концу дороги, и путь ея, какъ путь смерти, усыпанъ пепломъ и прахомъ. Все здѣсь вокругъ черно: черныя лужи, грязные закоулки и жалкія обиталища людей, далеко внизу, подъ сводами арокъ. Всѣ предметы смотрѣли угрюмо, холодно, мертвенно на мистера Домби, выглядывавшаго изъ окошка ваггона; онъ смотрѣлъ на нихъ такъ же мрачно, холодно и мертвенно. Вездѣ и во всемъ, что онъ видѣлъ и что представлялось его воображенію, находилъ онъ подобіе своему собственному несчастно; во всемъ видѣлъ онъ злобное, безпощадное торжество, которое язвило его гордость и завистливость надменной души, въ какихъ бы Формахъ оно ни представлялось: но больше всего, когда оно напоминало на раздѣлъ съ нимъ кѣмъ бы то ни было любви и воспоминанія умершаго ребенка.
Было одно лицо, на которое онъ смотрѣлъ прошлою ночью и оно смотрѣло на него глазами, читавшими въ его душѣ,-- хотя ихъ отуманивали слезы и закрывали дрожащія руки,-- лицо, которое часто представлялось его внутреннимъ взорамъ во время переѣзда. Ему казалось, что оно робко умоляетъ его съ выраженіемъ прошедшей ночи. На этомъ лицѣ не было упрека, но выражалось что-то въ родѣ сомнѣнія или скорѣе надѣющейся недовѣрчивости, превратившейся въ подобіе упрека, когда оно убѣдилось въ его нелюбви. Мистера Домби смущало воспоминаніе о лицѣ бѣдной Флоренсы.
Потому ли, что онъ ощутилъ къ ней новое для него влеченіе? Нѣтъ. Но теперь она пробудила въ немъ чувство, которое проявлялось уже въ давнопрошедшіе дни, и теперь, созрѣвъ окончательно, угрожало одолѣть его. Лицо ея казалось ему окруженнымъ атмосферою преслѣдованія и ненависти; оно заостряло стрѣлу безпощаднаго врага, который занималъ его мысли, и напитывало ее свѣримъ ядомъ. Ему представлялось при этомъ, что жизнь имѣетъ столько же участія въ его горести, какъ и смерть: одного изъ его дѣтей не стало, а другое уцѣлѣло -- почему смерть унесла предметъ его надеждъ, а не ее?
Кроткій, спокойный видъ ея, рисовавшійся передъ его воображеніемъ, не возбуждалъ въ немъ никакихъ другихъ чувствъ. Она была съ самаго рожденія пришельцемъ нежеланнымъ, а теперь стала тяжкимъ бременемъ и источникомъ горечи. Еслибъ сынъ былъ единственнымъ дѣтищемъ мистера Домби и тотъ же ударъ сразилъ его, то, конечно, это сильно опечалило бы его; но все-таки ему было бы легче, чѣмъ теперь, когда ударъ могъ пасть на нее и не упалъ -- на нее, которой бы онъ лишился, какъ ему казалось, безъ сожалѣнія. Любящее и невинное лицо Флоренсы, являясь ему, не производило никакого успокоительнаго или укрощающаго вліянія. Онъ отвергъ ангела и прилѣпился къ демону-мучителю, терзавшему его сердце. Ея терпѣніе, доброта, юность, нѣжная любовь были не больше, какъ пылинками золы, которую онъ попиралъ пятою. Въ его глазахъ, свѣтлый и чистый образъ дочери не разсѣвалъ, а только сгущалъ окружающій его самого мракъ. Часто, во время переѣзда по желѣзной дорогѣ, придумывалъ мистеръ Домби, что бы поставить между имъ и ею?
Майоръ, пыхтѣвшій, отдувавшійся во всю дорогу, какъ другой паровозъ, я часто поднимавшій глаза отъ газеты на окрестные виды, какъ-будто лукаво разглядывая цѣлую процессію уничтоженныхъ миссъ Токсъ, уносившихся назадъ вмѣстѣ съ дымомъ, пробудилъ своего спутника извѣстіемъ, что лошади запряжены и карета готова.
-- Домби, сказалъ майоръ:-- полно задумываться, это дурная привычка. Старый Джое, сэръ, не былъ бы такъ тугъ, какимъ вы его знаете, еслибъ онъ предавался ей. Вы великій человѣкъ, Домби, и вамъ ли впадать въ задумчивость? Въ вашемъ положеніи, сэръ, вы должны быть далеко выше такихъ вещей.