Она сурово приподняла свои волосы, какъ-будто хотѣла выpвать ихъ изъ головы, потомъ откинула ихъ назадъ, какъ связку змѣй.
-- Вы въ здѣшнемъ мѣстѣ чужая? спросила Гэрріетъ.
-- Чужая! возразила та, пріостанавливаясь послѣ каждаго отрывистаго отвѣта и глядя на огонь.-- Да; чужая, лѣтъ десять или двѣнадцать... У меня не было календарей тамъ, гдѣ я была... Десять или двѣнадцать лѣтъ. Этихъ мѣстъ я не знаю. Они много перемѣнились послѣ меня.
-- Вы были далеко?
-- Очень-далеко. Мѣсяцы за мѣсяцами на морѣ и потомъ очень-далеко внутри берега. Я была тамъ, куда ссылаютъ преступниковъ, прибавила она, глядя прямо въ глава своей хозяйкѣ.-- Я сама была ссыльная.
-- Да проститъ и поможетъ вамъ Богъ! былъ кроткій отвѣтъ.
-- О, да! Да проститъ и поможетъ мнѣ Богъ! возразила она, кивая головою на огонь.-- Еслибъ люди помогли намъ хоть немножко больше, то Богъ прощалъ бы насъ, можетъ-быть, скорѣе.
Но ее смягчило кроткое, сострадательное, радушное лицо, на которомъ не было тѣни осужденія, и она сказала нѣсколько-спокойнѣе:
-- Мы должны быть однихъ лѣтъ съ вами. Если я старше,, то не больше, какъ годомъ или двумя. О, подумайте объ этомъ!
Она раздвинула руки, какъ-будто желая видомъ своей наружности показать, до какой степени она упала нравственно: потомъ, руки ея опустились и она понурила голову.