-- Да, ему хорошо.
Старуха замолчала, видя, какъ бѣшенство обезобразило лицо и формы сидѣвшей передъ нею дочери. Казалось, будто грудь ея хотѣла разорваться отъ внутренней борьбы. Усиліе, которое удерживало эти порывы, казалось столько же страшнымъ, какъ самое бѣшенство, и обнаруживало не менѣе его буйный и опасный характеръ женщины, способной къ такой ненависти. Но волненіе мало-по-малу затихло, и она спросила послѣ нѣкотораго молчанія:
-- Онъ женатъ?
-- Не знаю, моя дорогая. Но его господинъ и пріятель женатъ. О, мы можемъ пожелать ему радости! Мы можемъ поздравить ихъ всѣхъ! кричала старуха, трепля себя отъ восторга тощими руками.-- Отъ этой свадьбы намъ будетъ весело! Вспомни меня!
Дочь смотрѣла на нее вопросительно.
-- Но ты измокла и устала; тебѣ хочется ѣсть и пить, сказала старуха, ковыляя къ шкапу: -- а тутъ найдется немногое, да и тутъ -- запустивъ руку въ карманъ и вытаскивая оттуда нѣсколько полупенсовъ, которые бросила на столъ -- и тутъ немного. Есть у тебя сколько-нибудь денегъ, Алиса, дитя?
Алчное, угловатое, жадное лицо, съ которымъ она сдѣлала этотъ вопросъ и смотрѣла, какъ дочь вынула изъ-за пазухи маленькій подарокъ, такъ недавно ею полученный, высказалъ почти столь же хорошо всю исторію матери и дочери, сколько дочь выразила словами.
-- Больше у меня нѣтъ. И это милостыня.
-- Только милостыня, а? моя дорогая? сказала старуха, наклонясь торопливо надъ столомъ, чтобъ взглянуть на деньги! Казалось, будто она чувствовала недовѣрчивость, видя, какъ дочь держитъ ихъ въ рукѣ и смотритъ на нихъ.-- Гм! шесть да шесть двѣнадцати, да еще шесть, восьмнадцать -- ну, надобно сдѣлать изъ этого все, что можно. Я пойду и куплю чего-нибудь.
Съ большею расторопностью, чѣмъ бы можно было ожидать судя по ея наружности (старость и нищета сдѣлали ее столько же дряхлою, какъ безобразною), она принялась завязывать дрожащими руками загрязненныя тесемки гадкой шляпки и обвертѣла себя оборванною шалью, все не спуская глазъ съ денегъ, бывшихъ въ рукѣ дочери, и съ тѣмъ же скареднымъ выраженіемъ.