Но пришли доложить объ обѣдѣ. Мистеръ Домби церемонно повелъ Клеопатру; за ними послѣдовали Эдиѳь и Флоренса. Проходя мимо золотыхъ и серебряныхъ демонстрацій буфетнаго стола, какъ мимо груды нечистоты, и не удостоивъ ни однимъ взглядомъ всей окружавшей ее роскоши, она въ первый разъ заняла за его столомъ мѣсто хозяйки и просидѣла цѣлый обѣдъ какъ статуя.
Мистеръ Домби, и самъ значительно-походившій на статую, видѣлъ не безъ удовольствія холодную и гордую неподвижность своей красавицы-супруги. Манеры ея были вообще изящны и граціозны, а эта величавость, какъ обращикъ обращенія со всѣми, была ему пріятна. Потому, предсѣдательствуя за столомъ съ обычнымъ достоинствомъ и не разогрѣвая своей супруги ни однимъ проблескомъ теплоты или веселости, онъ исполнялъ обязанности хозяина съ холоднымъ самодовольствіемъ; словомъ, первый обѣдъ новобрачныхъ, хотя внизу его и не считали предвѣстникомъ особенно-завиднаго супружескаго блаженства, прошелъ прилично, чинно, церемонно и морозно.
Вскорѣ послѣ чая, мистриссъ Скьютонъ, представлявшая себя слишкомъ-утомленною и растроганною отъ душевныхъ восторговъ, возбужденныхъ видомъ счастія милой дочери, соединенной съ предметомъ ея сердечнаго выбора, удалилась на отдыхъ; вѣроятно также, ей показался нѣсколько-скучнымъ этотъ семейный кружокъ, который заставилъ ее цѣлый часъ зѣвать безпрестанно втихомолку и закрываться вѣеромъ. Эдиѳь также ушла, не сказавъ никому ни слова, и больше не возвращалась. Такимъ образомъ, случилось, что Флоренса, которая была наверху, чтобъ побесѣдовать кое-о-чемъ съ Діогеномъ, возвратясь въ гостиную съ своимъ рабочимъ ящичкомъ, не нашла тамъ никого, кромѣ отца, прохаживавшагося взадъ и впередъ въ пустынномъ величіи.
-- Извините, папа. Прикажете мнѣ уйдти? сказала Флоренса слабымъ голосомъ, остановившись въ нерѣшимости у дверей.
-- Нѣтъ, возразилъ мистеръ Домби, оглянувшись на нее черезъ плечо:-- ты можешь приходить сюда и уходить отсюда когда захочешь, Флоренса. Это не мой кабинетъ.
Флоренса вошла и сѣла съ работою за отдаленнымъ столикомъ. Она увидѣла себя въ первый разъ въ жизни, въ первый разъ, сколько она помнила себя съ самаго младенчества, наединѣ съ отцомъ. Она, его естественный товарищъ и единственное дитя, которая въ одиночествѣ печальнаго существованія уже испытала мученія растерзаннаго сердца; которая, видя любовь свою отринутою отцомъ, всегда произносила имя его въ ночныхъ молитвахъ съ теплыми благословеніями, ложившимися на него тяжеле проклятій; которая молила Бога, чтобъ онъ далъ ей умереть въ юности, лишь бы она только умерла въ объятіяхъ отца; которая отплачивала за холодность, небрежность и отвращеніе только кроткою, терпѣливою любовью, извиняя его и оправдывая, какъ добрый ангелъ!
Флоренса трепетала, и въ глазахъ ея потемнѣло. Фигура отца, ходившая по комнатѣ, казалась ей выше и массивнѣе: то подергивалась она туманомъ, то снова обрисовывалась ясными очерками; иногда Флоренсѣ чудилось, будто все это происходило когда-то прежде, точь-въ-точь какъ теперь, много лѣтъ назадъ. Она рвалась къ нему душою, а между-тѣмъ боялась его приближенія. Неестественно такое чувство въ дитяти безвинномъ! Безчеловѣчна рука, управлявшая острымъ плугомъ, который немилосердо избороздилъ ея кроткое сердце для посѣва сѣменъ своихъ!
Стараясь не огорчать и не оскорблять его видомъ своего внутренняго волненія, Флоренса превозмогла себя и спокойно занялась работой. Пройдясь еще нѣсколько разъ взадъ и впередъ по комнатѣ, мистеръ Домби удалился въ теплый уголъ поодаль, развалился въ спокойныхъ креслахъ, накрылъ себѣ лицо носовымъ платкомъ и приготовился вздремнуть.
Для Флоренсы было достаточно того, что она можетъ тутъ сидѣть и бодрствовать надъ нимъ; она по-временамъ устремляла взоры на его кресла, глядѣла на него мысленно, когда лицо ея наклонялось надъ работою, и грустно радовалась, что онъ можетъ спать, когда она тутъ, и не тревожится ея непривычнымъ и давно-запрещеннымъ присутствіемъ.
Что бы подумала она, еслибъ знала, что онъ не сводитъ съ нея глазъ, что покрывало на его лицѣ, случайно или съ намѣреніемъ, дозволяетъ ему видѣть свободно, и что взоры его пристально и внимательно устремлены на нее, что, когда она смотрѣла на него въ темный уголъ, то ея краснорѣчивые глаза, выражавшіе въ своей трогательной и безсловесной рѣчи болѣе, чѣмъ выражаютъ всѣ витійства ораторовъ цѣлаго свѣта, и проникавшіе его тѣмъ глубже своимъ нѣмымъ говоромъ, встрѣчаются безъ ея вѣдома съ его глазами,-- что, когда снова наклонялась она надъ шитьемъ, онъ переводилъ духъ свободнѣе, не смотрѣлъ на нее также-пристально, на ея чистое, бѣлое чело, свѣсившіеся локоны, хлопотливыя руки, и взоры его однажды прикованные ко всему этому, не имѣли уже силы оторваться!