-- Я сейчасъ ѣду, отвѣчала та, не взглянувъ на карточку.
-- О, ангелъ мой! протянула мистриссъ Скьютонъ:-- какъ можно отказывать, не видѣвъ кому! Покажи сюда, Витерсъ.-- Ахъ, Боже мой! Да это мистеръ Каркеръ, этотъ чувствительнѣйшій и умный мистеръ Каркеръ!
-- Я ѣду, повторяла Эдиѳь такимъ повелительнымъ тономъ, что Витерсъ, подойдя къ дверямъ, повелительно увѣдомилъ дожидавшагося слугу: "Мистриссъ Домби сейчасъ ѣдетъ; убирайся", и заперъ передъ нимъ двери.
Но слуга воротился послѣ непродолжительнаго отсутствія и прошепталъ что-то Витерсу, который еще разъ, и довольно-неохотно, подошелъ къ мистриссъ Домби:
-- Осмѣлюсь доложить, мэмъ, миётеръ Каркеръ посылаетъ вамъ свои почтительнѣйшіе комплименты о проситъ удѣлить ему одну минуту, если вамъ можно -- по дѣлу, мэмъ, если вамъ угодно.
-- Право, мой ангелъ, сказала мистриссъ Скьютонъ самымъ нѣжнымъ тономъ, видя, что лицо дочери начинаетъ принимать грозное выраженіе:-- если ты позволишь маѣ просить тебя зд него, я бы полагала...
-- Приведи его сюда, сказала Эдиѳь. Когда Витерсъ исчезъ, она прибавила, нахмурясь на мать: -- Такъ-какъ онъ принять во вашей рекомендаціи, то пусть и приходитъ въ вашу комнату.
-- А мнѣ... можно уйдти? спросила торопливо Флоренса.
Эдиѳь кивнула въ знакъ согласія; но въ дверяхъ Флоренса встрѣтила уже посѣтителя. Съ тою же непріятною смѣсью короткости и почтительности, съ которою онъ адресовался къ ней въ первый разъ, онъ обратился къ ней и теперь самымъ мягкимъ тономъ изъявилъ надежду, что она здорова -- о чемъ находилъ излишнимъ спрашивать, видя ея лицо... едва имѣлъ честь узнать ее вчера: такъ удивительно она перемѣнилась -- и держалъ ей двери, выпуская изъ комнаты, съ тайнымъ сознаніемъ власти надъ нею, отъ котораго она невольно вздрагивала и котораго не могла совершенно скрыть воя его наружная вѣжливость и почтительность.
Укрѣпившись въ гордомъ могуществѣ, при всемъ упорствѣ своего непреклоннаго духа, Эдиѳь все-таки чувствовала себя неловко отъ прежняго убѣжденія, что этотъ человѣкъ вполнѣ постигъ и ее и мать съ перваго дня ихъ знакомства, и знаетъ самыя невыгодныя стороны ихъ обѣихъ; что все униженіе, которое она чувствовала внутренно, было такъ же ясно ему, какъ ей самой; что онъ прочиталъ ея жизнь, какъ скверную книгу, и перебиралъ передъ нею листы съ оттѣнками презрѣнія въ тонѣ и взглядахъ, неуловимыми ни для кого, кромѣ ея одной. Какъ гордо она ни противилась ему, съ повелительнымъ лицомъ, требовавшимъ его смиренія, съ презрѣніемъ на устахъ, съ гнѣвомъ въ груди на его докучливость и съ сердито-опущенными черными рѣсницами, чтобъ его не озарилъ ни одинъ лучъ свѣта глазъ ея,-- какъ подобострастно онъ ни стоялъ передъ нею, съ умоляющимъ и обиженнымъ видомъ, но съ полною покорностью ея волѣ -- она въ душѣ сознавалась, что торжество и превосходство на его сторонѣ, и что онъ понималъ это какъ-нельзя-лучше.