-- Ну, такъ, по моему мнѣнію, ты можешь познакомиться съ такою вещью, если не станешь смотрѣть хорошепько впередъ. Я вѣдь понимаю твои сигналы, пріятель. Можешь убираться.
-- О! я могу уйдти? сейчасъ же могу, капитанъ? воскликнулъ Робъ въ восторгѣ отъ своего успѣха.-- Но, замѣтьте: я не просилъ о томъ, чтобъ сейчасъ же уйдти, капитанъ. Вы не можете дать мнѣ худой аттестатъ за то, что отсылаете отъ себя по своей доброй волѣ/ Вы не можете задержать мое жалованье, капитанъ!
Капитанъ рѣшилъ послѣдній пунктъ, вытащивъ свой жестяной ящичекъ и выложивъ на столъ деньги, которыя Робу слѣдовали по разсчету. Точильщикъ, хныкая, сморкаясь, съ глубоко-оскорбленнымй чувствами получалъ монеты одну послѣ другой, прихныкивая при каждой и завязывая ихъ въ отдѣльные узлы своего носоваго платка; потомъ, онъ поднялся на чердакъ, гдѣ нагрузилъ себѣ шляпу и карманы голубями; потомъ пошелъ подъ залавокъ, къ своей постели, и связалъ въ узелъ свои пожитки, прихныкивая еще громче и чувствительнѣе, какъ-будто сердце его разрывалось на части отъ трогательныхъ воспоминаній; потомъ крикнулъ: "доброй ночи, капитанъ! я оставляю васъ безъ злости", наконецъ, дернувъ на прощаньи за носъ деревяннаго мичмана, вышелъ на улицу и отправился вдоль ея, оскаля зубы съ выраженіемъ торжества.
Оставшись одинъ, капитанъ снова принялся читать газету съ большимъ вниманіемъ, какъ-будто съ нимъ не случилось нечего особеннаго или неожиданнаго. Но капитанъ не понималъ въ газетѣ ни одного слова, хотя прочиталъ въ ней множество словъ: фигура Точильщика подпрыгивала передъ его глазами ввергъ и внизъ по столбцамъ новѣйшихъ извѣстій.
Сомнительно, чувствовалъ ли себя достойный капитанъ, до этого вечера, совершенно-покинутымъ; но теперь, старый Солль, Джилльсъ, Вал'ръ и "удивительная миссъ" дѣйствительно пропали для него навсегда, а, вмѣсто ихъ, его немилосердо оскорблялъ и обманывалъ мистеръ Каркеръ. Всѣхъ ихъ представлялъ собою ложный Робъ, которому онъ много разъ сообщалъ| воспоминанія, теплившіяся въ груди его, вѣровалъ въ лживаго Роба и вѣровалъ съ удовольствіемъ; онъ сдѣлалъ его своимъ товарищемъ, какъ послѣдняго уцѣлѣвшаго матроса изъ всего судоваго экипажа, принялъ начальство надъ деревяннымъ мичманомъ, имѣя Роба своею правою рукою; считалъ., что дѣлаетъ ему добро и привязался къ негодному мальчишкѣ, какъ-будто кораблекрушеніе выбросило ихъ вдвоемъ на пустынный берегъ. И теперь, когда лживый Робъ внесъ обманъ, измѣну и лицемѣріе въ маленькій кабинетовъ инструментальнаго мастера -- въ мѣсто, священное, но его мнѣнію -- капитанъ чувствовалъ, что кабинетику остается только пойдти ко дну, чему бы онъ ни мало не удивился и чѣмъ бы, конечно, но былъ Богъ-знаетъ какъ озабоченъ.
Вотъ почему капитанъ Коттль читалъ газету съ напряженнымъ вниманіемъ и ничего не понималъ въ ней; вотъ почему капитанъ Коттль не говорилъ о Робѣ ни слова съ самимъ-собою и не допускалъ мысли, чтобъ Робъ имѣлъ какое-нибудь сношеніе съ его чувствами, одинокими какъ Робинсонъ-Крузе.
Съ такою же спокойною и дѣловою манерой, капиталъ направился къ Лиденгалльскому-Рынку, гдѣ уговорился съ однимъ сторожемъ на-счетъ открыванія и закрыванія ставней деревяннаго мичмана по утрамъ и вечерамъ; потомъ завернулъ въ таверну, для уменьшенія на половину отпускавшейся оттуда деревянному мичману ежедневной порціи съѣстнаго, и въ портерную лавку, чтобъ остановить дальнѣйшую выдачу пива измѣннику. "Мой молодой человѣкъ досталъ себѣ лучшее мѣсто, миссъ", объяснилъ онъ дѣвицѣ, стоявшей въ буфетѣ. Наконецъ, капитанъ рѣшился спать на постели подѣ залавкомъ, вмѣсто того, чтобъ уходить на ночлегъ на самый верхъ, оставшись теперь единственнымъ стражемъ имущества инструментальнаго мастера.
Съ той поры, капитанъ Коттль ежедневно поднимался съ этого ложа въ шесть часовъ утра и надѣвалъ лакированную шляпу съ одинокимъ видомъ Робинсона, довершающаго свой туалетъ шапкою изъ козлиной шкуры. Хотя опасенія капитана намечетъ прихода дикаго племени Мэк-Стинджеровъ нѣсколько, охладились, подобно опасеніемъ одинокаго мореходца, когда онъ долго не видалъ слѣдовъ людоѣдовъ, однако онъ продолжалъ свои оборонительныя операціи и никогда не принималъ женской шляпки, неосмотрѣвъ ея напередъ изъ своей засады. Въ то же время, вътеченіе котораго мистеръ Тутсъ не дѣлалъ ему визитовъ, увѣдомивъ запискою объ отлучкѣ своей изъ Лондона, собственный голосъ его сталъ какъ-то странно звучать въ его слухѣ; онъ пріобрѣлъ также привычку глубокомысленнаго размышленія отъ частой чистки и разстановки инструментовъ и отъ частаго сидѣнья за залавкомъ, съ книгою или газетой, или глядѣнія въ окно -- отъ чего красный рубецъ, начертанный у него на лбу жесткою лакированною шляпой, болѣлъ иногда при избыткѣ умственной работы.
Годъ уже прошелъ, и капитанъ счелъ необходимымъ открыть таинственный пакетъ; но какъ онъ всегда разсчитывалъ сдѣлать это въ присутствіи Роба-Точильщика, которымъ пакетъ былъ ему врученъ, и такъ-какъ онъ думалъ, что будетъ правильно и "по-морскому" распечатать его въ присутствіи кого бы то ни было, то капитанъ не зналъ, какъ приступить къ такому дѣйствію, за рѣшительнымъ недостаткомъ свидѣтеля. Находясь въ такомъ затрудненіи, онъ прочиталъ однажды утромъ съ неимовѣрнымъ восторгомъ въ "Корабельныхъ Вѣдомостяхъ" о прибытіи изъ прибрежнаго плаванія "Осторожной Клары", капитанъ Джонъ Б о нсби. Капитанъ Коттль немедленно послалъ по почтѣ письмо къ мудрецу, требуя ненарушимой тайны насчетъ мѣста своего жительства, и прося доставать ему удовольствіе своимъ посѣщеніемъ въ раннюю пору вечера.
Бонсби, одинъ изъ мудрецовъ, которые дѣйствуютъ не иначе, какъ по убѣжденію, взялъ нѣсколько дней срока, чтобъ хорошенько убѣдиться въ дѣйствительности полученнаго имъ на этотъ предметъ письма. Но когда, послѣ нѣкоторой борьбы съ этимъ фактомъ, онъ наконецъ овладѣлъ имъ, то немедленно отправилъ своего юнгу съ вѣстью: "Онъ будетъ сегодня вечеромъ". Юнгѣ поручалось передать эти слова и исчезнуть, что тотъ и исполнилъ, подобно смоленому духу -- вѣстнику таинственнаго предостереженія.