-- Если такъ, возразилъ Бонсби съ необыкновенною поспѣшностью:-- такъ-какъ онъ умеръ, то, по моему мнѣнію, онъ не пріѣдетъ назадъ. А если онъ живъ, то, по моему мнѣнію, прійдетъ. Говорю ли я, что онъ прійдетъ? Нѣтъ. Почему нѣтъ? Потому-что румбъ этого пеленга заключается въ томъ, какъ его проложишь.
-- Бонсби! воскликнулъ капитанъ Коттль, по-видимому оцѣнившій мнѣнія своего замысловатаго пріятеля въ пропорція необычайной трудности, съ которою онъ выводилъ изъ нихъ что-нибудь: Бонсби, продолжалъ онъ, совершенно растерявшись отъ восторга:-- ты легко носишь на умѣ грузъ, отъ котораго утонуло бы судно въ мои тонны. Но касательно вотъ этого завѣщанія, я не намѣренъ сдѣлать ни шагу, чтобъ принять въ свое владѣніе имущество стараго Солля... оборони Богъ! я только буду беречь его для законнаго хозяина; и я все-таки надѣюсь, что законный хозяинъ, Солль Джилльсъ, еще живъ и воротится, хоть онъ и не присылаетъ о себѣ депешей, къ моему удивленію. Ну, каково твое мнѣніе, Бонсби, на-счетъ уборки въ трюмъ этихъ бумагъ, на которыхъ мы снаружи надпишемъ, что онѣ были распечатаны такого-то числа, въ присутствіи Джона Бонсби и Эд'рда Коттля?
Бонсби не нашелъ противъ этого никакихъ опроверженій на берегу Гренландіи, или гдѣ бы то ни было, а потому согласился съ идеею капитана Коттля. Великій человѣкъ, приведя взоръ свой на минуту въ соприкосновеніе съ находившеюся около него существенностью, приложилъ къ оберткѣ свою подпись, воздерживаясь совершенно, съ характеристическою скромностью, отъ употребленія большихъ начальныхъ буквъ. Капитанъ Коттль, подписать также свое имя лѣвою рукою и замкнувъ пакетъ въ желѣзный сундукъ, упросилъ гостя составить еще стаканъ гроку и выкурить еще трубку; сдѣлавъ то же самое съ своей стороны, онъ впалъ передъ огнемъ въ раздумье на-счеть вѣроятной судьбы бѣднаго старика, инструментальнаго мастера.
Теперь случилось съ ними Происшествіе, столь странное, что капитанъ Коттль, еслибъ не былъ поддержанъ присутствіемъ мудраго Бонсби, былъ бы имъ навѣрно подавленъ и остался бы пропадшимъ человѣкомъ на всю жизнь.
Какимъ-образомъ капитанъ, даже допустивъ крайнюю степень удовольствія отъ пріема такого знаменитаго гостя, могъ только затворить дверь, а не запереть ее на зам о къ (такое нерадѣніе было, конечно, непростительно) -- это одинъ изъ вопросовъ, которымъ суждено оставаться навсегда предметами умозрѣнія или неопредѣленными обвиненіями противъ судьбы. Но черезъ эту самую незамкнутую дверь, въ эту спокойную минуту, ворвалась въ кабинетъ лютая Мэк-Стинджеръ, внося на родительскихъ рукахъ своего Александра Мэк-Стинджера, а за собою месть и отчаяніе -- не говоря уже о слѣдовавшихъ за нею Джюльенѣ Мэк-Стинджеръ и братцѣ милой дѣвочки, Чарлзѣ Мэк-Стинджеръ, извѣстномъ на поприщѣ своихъ юношескихъ игръ подъ именемъ Ч о ули. Она вошла такъ быстро и безмолвно, подобно порыву вѣтерка, изъ сосѣдства ост-индскихъ доковъ, что капитанъ Коттль очутился сидящимъ противъ нея и смотрящимъ ей въ лицо прежде, чѣмъ его собственная спокойная физіономія -- какою она была во время грустныхъ мечтаній передъ огнемъ -- успѣла принять выраженіе ужаса и отчаянія.
Но лишь только капитанъ понялъ всю великость бѣды, какъ инстинктъ самосохраненія внушилъ ему мысль попытки къ побѣгу. Бросившись, къ маленькой двери, которая вела изъ кабинета на крутыя ступени схода въ погребъ, капитанъ ринулся туда, головою впередъ, какъ человѣкъ, который не думаетъ объ ушибахъ и контузіяхъ, а только ищетъ, во что бы ни стало, спасенія въ нѣдрахъ матери-земли. Онъ, вѣроятно, успѣлъ бы въ этомъ, еслибъ его не задержали нѣжно расположенные къ нему Чоули и Джюль е на, которые ухватились за его ноги (каждое изъ милыхъ дѣтей овладѣло по одной) и взывали къ нему съ жалобными криками, какъ къ другу. Въ такое время, мистриссъ Мэк-Стинджеръ, которая никогда не приступала къ важнымъ дѣламъ, не перевернувъ напередъ Александра Мэк-Стинджера и не отсыпавъ ему бѣглаго огня шлепковъ ладонью, послѣ чего усаживала его на землю для прохлажденія, въ какомъ положеній читатель и увидѣлъ его въ первый разъ,-- мистриссъ Мэк-Стинджеръ совершила и теперь этотъ торжественный обрядъ съ такимъ жаромъ, какъ-будто въ настоящемъ случаѣ онъ былъ жертвоприношеніемъ фуріямъ; потомъ, посадивъ жертву на полъ, направилась къ капитану Коттлю съ непреклонною рѣшимостью, которая, по-видимому, угрожала царапаньемъ посрединчествовавшему Бонсби.
Крики двухъ старшихъ Мэк-Стинджеровъ и страдальческіе вопли юнаго Александра, который, можно сказать, проводилъ пѣгое дѣтство -- принижая въ разсчетъ, что лицо его было черно въ-теченіе половины этого волшебнаго, невиннаго, возраста -- все это совокуплялось къ усугубленію ужасовъ страшной грозы. Но когда тишина водворялась снова, и капитанъ, въ сильной испаринѣ, стоялъ и смотрѣлъ съ умоляющимъ видомъ на свирѣпую посѣтительницу, ужасы эти достигли высшей своей степени.
-- О, кэп'нъ Коттль, кэп'нъ Коттль! возгласила мистриссъ Мэк-Стинджеръ, давъ своему подбородку строгое выраженіе и пошевеливая имъ въ тактѣ съ тѣмъ, что можно было бы назвать, еслибъ не слабость ея нѣжнаго пола... ея кулакомъ.-- О, кэп'нъ Коттль, кэп'нъ Коттль! и вы смѣете смотрѣть мнѣ въ лицо и не повалиться на землю!
Капитанъ, котораго наружность выражала все на свѣтѣ, кромѣ смѣлости, пробормоталъ слабымъ голосомъ: "Стоять на снастяхъ!"
-- О! я была слабою и довѣрчивою дурой, когда приняла васъ подъ свою крышу, кэп'нъ Коттль, право! кричала мистриссъ Мэк-Стинджеръ.-- Думать о пріятностяхъ, которыми я осыпала этого человѣка, и о томъ, какъ внушала своимъ дѣтямъ, чтобъ они любили и почитали его, какъ отца, тогда-какъ нѣтъ во всемъ околодкѣ ни одной хозяйки, и въ цѣлой улицѣ ни одного жильца, которые бы не знали въ какомъ я убыткѣ отъ этого человѣка и отъ его безпорядочной жизни! И всѣ они въ голосъ закричали, стыдно ему обидѣть, трудолюбивую женщину, которая рано и поздно на ногахъ для своего молодаго семейства, и держитъ въ такой чистотѣ свой бѣдный домъ, что всякій можетъ жрать свой обѣдъ и пить свой чай, если расположенъ къ этому, на любомъ полу или на любомъ крыльцѣ, и которая столько заботилась объ этомъ самомъ человѣкѣ, не смотря на его безтолковую жизнь!..